В недалеком прошлом слова «авторитетный» и «интеллигентный» были в России антонимами. Но музыканта Александра Ф. Скляра трудно оценить иначе, кроме как именно этими двумя прилагательными. Скляр не в первый уже раз возвращается к творчеству Александpа Вертинского, записав альбом его песен «Русское солнце», который представит в понедельник в Доме музыки. Что стало хорошим поводом поговорить о недооцененных талантах прошлого и настоящего.
— Не отпускает вас Вертинский, Александр Феликсович!
— И, думаю, не отпустит. Хотя пластинок, скорее всего, больше не будет. Но возвращаться к нему концертно я хочу и дальше. Раньше я соизмерял свой возраст с живущим Высоцким, то есть думал о том, что делал Высоцкий в моем возрасте, какие песни он писал. Когда мне исполнилось 43, дальше уже не мог соизмерять, потому что дальше Высоцкого не было. И следующим соизмерителем для меня стал Вертинский. Это очень важное совпадение: 54 года — а именно столько мне сейчас — Вертинскому исполнилось, когда он вернулся в СССР. И именно сейчас выходит пластинка. И теперь я буду все время себя с ним соизмерять.
— Опасное соизмерение и аналогия! Хотя бы потому, что Вертинскому по приезде в Советский Союз разрешили исполнять только около трети песен, остальные запретили.
— Да, вы правы. Но мне кажется, что большая часть оставшегося у него репертуара — это и была та наиболее важная часть, которую он хотел петь. Думаю, были такие ситуации, когда он мог исполнять и песни, не вошедшие в разрешенный список. Ну не могли все его концерты отследить по всей стране! А концертов за этот период у него было под 3 тысячи. Думаю, были концертные администраторы, которые могли ему подсказывать: мол, Александр Николаевич, сегодня поосторожнее, у нас проверка. А где-то наоборот: если вы хотите сегодня что-то исполнить, пожалуйста!
— Вы, мне кажется, восполняете сейчас то, что Александр Николаевич недополучил при жизни. Думаю, нет другого такого артиста прошлого, которым бы кто-то из наших современников занимался так, как вы Вертинским. На ум приходит только тот же Высоцкий, которым увлекается Лепс. Но у Лепса, кажется, только два альбома с песнями Высоцкого...
— Мне на ум приходит еще Гарик Сукачев, который, по-моему, все активнее осваивает Высоцкого. Естественно, очень по-гариковски.
— Интересно, что Высоцкий тоже сполна получил народную любовь, но недополучил официального признания.
— Похожая, конечно, ситуация. Его если кто и любил из властей предержащих, то очень втайне. А как только нужно было разрешить включить его песни в тот или иной фильм, вдруг сразу начинали осторожничать. И сколько у него нереализованных песен, а сколько, видимо, недонаписанных! А сколько нервов на это угроблено — что, скорее всего, и укоротило его жизнь. И жизнь Вертинского, кстати, тоже — та же работа на износ. У Вертинского, конечно, концерты были официальные, но условия его туров можно было сравнить с каторжными: добираться до городов на неотапливаемых поездах, жить в гостиницах порой без воды, питаться неизвестно чем — это были голодные годы.
— Говорят, что все великие песни уже написаны, теперь остается только их перепевать, ретранслировать. Согласны?
— Думаю, что если ты видишь перед собой фигуру крупного артиста и понимаешь, что его нужно бы ретранслировать, то, конечно, нельзя проходить мимо этого. Но все это должно в конечном итоге служить написанию твоих собственных песен. Никогда вся музыка не может быть написана. Музыка — это как океан. Океан никогда не будет пройден человеком. Он всегда будет новым, сколько бы раз ты ни выходил на его берег. Песня — это часть океана музыки, причем одна из важнейших частей, потому что голос — это самый магический из всех инструментов.
— Неужели песня сейчас не мельчает?
— Она мельчает только потому, что ее больше стало. Мы живем в царстве количества. И в этом количестве просто меньше замечаем реальные шедевры, они тонут в этой лавине. Но на самом деле их столько же, сколько было 10, 20, 30 и 40 лет назад, когда сочинил ты, допустим, «Yesterday» и всем было понятно, что это шедевр.
— Но отношение к музыке поменялось, кажется, быстрее, чем прочая жизнь. На знаменитой «Горбушке» теперь нет музыки — только холодильники и телевизоры. Музыкальные магазины, если вы их найдете, стали похожи на антикварные. Музыка ушла в интернет. А те несколько десятков человек, которым еще интересно меняться винилом, на той же «Горбушке» пытаются сделать ностальгическую аллею славы и музей рок-н-ролла.
— Это не может не огорчать, но опять-таки напомню про царство количества. Пластинка — винил, а теперь уже и CD — превратилась в артефакт. Ее приобретаешь только тогда, когда это действительно тебе дорого и близко. В этом есть что-то, что тебе передает энергетику любимого артиста. А в файле вообще ничего нет, он безликий. Поэтому мы, артисты, все еще пытаемся выпускать альбомы хотя бы мизерным тиражом. Это то, что я могу вам вручить, передав маленькую часть моей души. Но, с другой стороны, как обстояло дело во времена, когда музыки не только не было на носителях — она даже нотами не записывалась? Ведь нотная запись — достаточно недавнее явление, а до того музыка передавалась от сказителя к сказителю. Может быть, мы живем в переходную эру, когда опять станет важно присутствие зрителя на концерте? Ведь только так передаются живые переживания.
