Уже само название выставки в Третьяковке, посвященной творчеству одного из самых известных русских портретистов первой половины ХХ века Николая Ульянова, создает интригу. «Искусство без манифеста» — в эпоху, когда произносилось столько дерзких и даже скандальных художественных манифестов (достаточно вспомнить одного только Казимира Малевича), на смену которым в советское время пришли еще более резкие, уже государственные приговоры приверженцам этих течений?
Однако не спешите записать Ульянова в разряд тихих «реалистов» (это слово вообще не подходит эпохе модерна и символизма, богатой на дюжину разных «измов»). За полвека творчества художник испробовал немало стилистических направлений, хотя в целом оставался приверженцем идеалов юности. То есть Серебряного века, когда сын бывшего крепостного с Орловщины вошел в круг знаменитостей: Ге, Серов, Мейерхольд... К слову — в России рубежа XIX-XX веков при наличии дарования и трудолюбия социальный лифт, как видим, вполне работал!
Судьбоносные встречи случались с Ульяновым с первых лет в Москве, куда он прибыл подростком. Не «в люди», как можно вообразить, начитавшись Максима Горького, а в ученики живописца. Мальчишке повезло: мечта стать «настоящим художником» нашла живую поддержку у матери, мастерицы плетения кружев, и отца, «сумасброда и фантазера», как шутил Ульянов в воспоминаниях. Правда, бывший дворовый доктора Григоровского, а затем и фельдшер в Ельце, привезя сына в Москву, не нашел иного варианта, кроме как отдать его в иконописную мастерскую. Однако вскоре отыскался земляк — студент Московского училища живописи, ваяния и зодчества Мешков, поселивший юношу у себя и подготовивший к экзаменам в училище, куда того и приняли в 1889 году.
Учеником младших курсов МУЖВЗ (непривычно для нас звучат названия «гипсовый головной класс», «фигурный класс») Николай Ульянов посещает Льва Толстого в Хамовниках, вместе с однокашниками печатает на гектографе его трактат «Царство Божие». Знакомство с крамольными, по мнению официальной церкви, идеями продолжается в беседах с Николаем Ге. Патриарх русской живописи и автор вызывающе неканонических полотен на евангельскую тему сам приходит в квартиру, где живут студенты из «художественной коммуны», а также ведет их в мастерскую к своей картине «Распятие», одной из самых поразительных в русской живописи. В 1895 году Ульянов напишет картину «Художник Н.Н.Ге за работой», словно предначертав себе стезю портретиста.
На старте творческой биографии влияние Ге и Репина, чьи портреты служили Ульянову образцом, дополнят знакомство с французским импрессионизмом и приход в натурный класс училища нового преподавателя — Валентина Серова. В 1900 году, получив звание свободного художника, молодой автор становится его помощником. А спустя год экспонирует картину «В мастерской В. А. Серова. Окно», созданную не без влияния мэтра, но и отразившую собственные эстетические идеалы.
Ульянов и сам становится преподавателем рисунка. Среди его учеников в модной школе Званцевой — будущий классик анималистики Иван Ефимов, его жена Нина Симонович, сестра А.П. Чехова Мария. Спустя год Ульянов организует классы живописи и рисования в своей мастерской, где сотрудничает с Анной Голубкиной. По вечерам приходят люди из мира театра, музыки, литературы. Ольга Книппер-Чехова, два Константина — Станиславский и Бальмонт, Всеволод Мейерхольд и Юргис Балтрушайтис станут моделями портретов, а искусствовед Павел Муратов ещё и другом. В 1904 году согласие позировать дает сам Чехов. Правда, этот портрет создан уже не с натуры, а по эскизам и фото: летом Антон Павлович уехал в Германию, где вскоре умер.
С середины 1900-х Ульянов участвует в престижных показах — знаменитой выставке русских портретов в Таврическом дворце (нашумевший проект Сергея Дягилева), петербургской же экспозиции объединения «Мир искусства». Стилизацию «Принцесса» по мотивам пьесы Гамсуна классик русской критики Владимир Стасов называет «противной куклой» и обрушивается с руганью на «московского декадента Ульянова». Что ещё надо для славы и рекламы?
И вот уже в 1907 году «Портрет О. Л. Книппер-Чеховой в роли Раневской» привозят на VII биеннале в Венеции. Ульянов создаёт эскизы костюмов и декораций для Художественного театра, пишет портреты молодого Мейерхольда, композитора Скрябина и писателя Бориса Зайцева, бизнесменов и меценатов. Запоминаются выразительные образы супруги (и тоже известной художницы) Анны Глаголевой-Ульяновой, дерзко смотрящей на зрителя актрисы Марии Гречаниновой в типаже женщины-вамп эпохи модерна. Совсем иным настроением хрупкости на грани надлома, вполне в духе декаданса, пронизан портрет благотворительницы Анны Бурышкиной — жены крупного московского промышленника и коллекционера, в эмиграции написавшего популярную книгу «Москва купеческая».
Ульянов входит в редакцию элитарного журнала «Золотое руно». Критики видят в нем «вдумчивого портретиста и искателя новых разрешений красочности», он чувствует себя уверенно и в живописи, и в графике. Деятели искусства охотно позируют ему для портретов, меценаты выделяют стипендии для поездок во Францию и Италию. Последние годы Серебряного века пролетают между выставками по всей Европе и плодотворным трудом в различных жанрах и техниках. Композиции «Парижская витрина» и «Кафе» выдают тягу к эксперименту, попытки нащупать новую стилистику. Ещё смелее картины из цикла «Качели» — первый вариант на Международной выставке 1911 года в Риме оценил сам «отец футуризма» Филиппо Томмазо Маринетти. В 1914-м холст был отправлен на Балтийскую выставку в шведском Мальмё, где и застрял из-за Мировой войны. Лишь спустя десять лет эту картину вместе с другими работами Ульянова разыскал искусствовед Игорь Грабарь, вывез на передвижную выставку русского искусства в США, и там ее следы потерялись.
Однако автору тема была дорога, и он не раз повторял свои «Качели», изменяя пейзаж, делая его все более условным. В итоге картины цикла во многих музеях России, как и холсты на другой сюжет, «Оркестр», свидетельствуют об увлечении типичной для футуризма темой движения, ритма, отблесков солнца — словом, жизни города. Каскад отражений в «Автопортрете с парикмахером», который писался в период фатальных потрясений с 1914 по 1921, подтверждает версию, что Ульянов быстро уходил от томного, певучего модерна в сферу более острых авангардных поисков. Однако надежда на революцию в искусстве, что должна бы последовать за социальной, оказалась тщетной.
Из модного портретиста Ульянов превратился в художника «из бывших», спасибо что без дворянских или купеческих корней. Ряды заказчиков поредели, вместо уехавших в эмиграцию нужно было искать новые модели. На портретах возникали то Вячеслав Иванов, то большевик Смилга, то Екатерина Великая рядом с Дидро. В 1927 году художник рисует карандашом композицию «А. С. Пушкин с женой», в 1930-х на её основе создает большое полотно. Окруженные чертовой дюжиной фигур чиновников, офицеров и лакеев «А. С. Пушкин и Н. Н. Пушкина перед зеркалом в Аничковом дворце» застыли в центральном произведении цикла, посвящённого великому поэту. Так стареющему мастеру дала заработать на хлеб магистральная в 1937 году тема, вызванная иезуитским желанием вождя широко отметить зловещий юбилей — столетие гибели поэта. Эпоху пострашнее, чем при Николае Палкине, решено прикрасить хрестоматийным глянцем, переключив внимание с «черных марусь» на шитые золотом мундиры недоброжелателей Пушкина. Впрочем, Ульянов, как человек честный и преданный искусству, работал над своей Пушкинианой с увлечением и самоотдачей. Не потому ли эта картина обрела черты подлинного трагизма?
Иронией отдает факт награждения мастера Сталинской премией в 1948 году за посмертный портрет Станиславского. Особенно если вспомнить, что ещё в 1933 году художник перенес инфаркт после тщетных попыток создать сценографию к пьесе Булгакова «Мольер» — мхатовский спектакль по ней, со скрипом разрешенный лишь в феврале 1936 года, через месяц был снят с репертуара.
Эксперименты следовало отставить и двигаться в русле реализма, теперь уже не критического, а социалистического, доктринального. На поздние картины Ульянова смотреть грустно: то Литературный музей закажет портрет Лермонтова, то для всесоюзной выставки к 25-летию революции требуется картина «В ставке Кутузова». Мастерство не утрачено, но ощущается вымученность, загнанность в жесткие рамки. Впрочем, качество живописи мало что значит для комиссии, важнее правильно «раскрыть тему» и выказать лояльность. Спасали работы для театра, иллюстрации, преподавание. И прекрасные рисунки, и сочинение книг: дар литератора был явлен еще в молодости.
В 1949 году, вскоре за присвоением звания члена-корреспондента официозной Академии художеств СССР, приходит смерть. Выставки в академических стенах мастер уже не увидит. Еще одна, спустя десять лет, вовсе «закрыла» Ульянова, с тех пор воспринимавшегося автором единственной картины — той, где поэт среди черни. Нынешний проект ГТГ — первый с тех пор и самый масштабный. Вернет ли он зрителей прекрасному, но «хорошо забытому» художнику?
