Имя Пришвина — хрестоматийное, безоговорочно уважаемое. И оттого, может быть, не столь самоигральное для нынешнего читателя, привыкшего к кричащим драмам как в сочинениях, так и в биографиях писателей... Пришвин не эмигрировал, не подвергался репрессиям. Замечательно живописал природу. Впрочем, уже в этом «разрыве с действительностью», говоря языком критики того времени, скрыто выражалось несогласие писателя с официальной идеологией. Насколько глубоким оно было — стало ясно только в наше время.
Будем справедливы: и до нынешнего открытия прежде придерживаемых в тени пришвинских страниц успехом у читателей разного возраста пользовались такие произведения, как сказка-быль «Кладовая солнца», повесть-сказка «Корабельная чаща», роман-сказка «Осударева дорога», повесть «Женьшень». Иначе и быть не могло. Не зря написал Алексей Максимович Горький в письме к писателю: «Я думаю, что такого природолюба, такого проницательного знатока природы и чистейшего поэта ее, как Вы, Михаил Михайлович, в нашей литературе — не было... Ни у кого... не находил я все охватывающей, пронзительной и ликующей любви к земле нашей, ко всему ее живому и якобы смертному... Все у Вас сливается в единый поток живого, все осмыслено умным Вашим сердцем...»
Как почти у любого русского писателя, у Пришвина складывалась очень живописная биография. Михаил Михайлович в зрелые свои годы увлекался музыкой, краеведением, служил секретарем у крупного петербургского чиновника, учился в Лейпцигском университете, много лет сотрудничал как журналист с главными газетами страны, был преподавателем русского языка, в Первую мировую войну даже побывал санитаром. Недолго, но участвовал в рискованной деятельности марксистских кружков и потому на собственном примере узнал, что такое одиночная камера. Однако вскоре главным его делом становится журналистика и родственная ей писательская работа.
Но особенно важной из страниц пришвинского творчества для нас, сегодняшних, являются дневники, в которых творческий ум автора умеет выделить из повседневного главное, дать всему несуетную и глубокую оценку, подвигнуть читателя на размышления о жизни и месте каждого из нас в ней. В дневнике можно было сказать то, что жестко каралось официальной властью, будучи напечатанным где-либо в те непростые годы. Потому и свет эта, немалая часть его творчества, увидела спустя не один десяток лет.
Вот несколько размышлений писателя о душе человека, о месте каждого в этом мире — кажется, они напрямую обращены к нам, живущим в XXI веке.
«Мир на земле возможен лишь при каком-то гармоническом соотношении души с разумом. Господство же разума приводит к голой технике и к войне».
«Бойся думать без участия сердца».
Пришвин уверен, что очень многое в жизни зависит от самого человека, его отношении к людям и событиям. «Дурное заранее видит в других дурное и этим самым провоцирует в них в самом деле дурное... Заражение дурным идет само собою очень легко. Заражение хорошим возможно лишь трудом и работой над собой, когда мы активно не даем себе видеть в других дурное и обращаем внимание только на хорошее».
А вот и совсем живая картинка:
«Всем научились пользоваться люди, только не научились пользоваться свободой. Может быть, бороться с нуждой и крайней необходимостью гораздо легче, чем со свободой. В нужде люди закаляются и живут мечтой о свободе. Но вот приходит свобода, и люди не знают, что с ней делать». Похоже, и среди нас сегодня немало таких людей. Глянем на то же «болотное» движение. Выходят люди протестовать, а ради чего? Что сами предлагают? Куда других зовут? Отдают ли отчет в этом самим себе?
Но вернемся к дневникам. Разве такие слова — не весомая поддержка не только нашим «зеленым», но и всем, кому не безразлична судьба отечества?
«Охранять природу — значит охранять Родину».
Немало раздумий и об отношениях власти и общества. И об этом он мог сказать просто и ясно:
«И автомобиль, и хорошая квартира в каменном доме хороши сами по себе, и против этого ничего невозможно сказать. Плохо только, когда ездишь на машине, то отвыкаешь понимать пешехода, а когда живешь в каменном доме, не чувствуешь, как живут в деревянном». Увы, сегодня кажется: и не понимают, и не чувствуют.
В то же время будем помнить и о замечательной прозе Пришвина, о которой так точно и емко сказал Паустовский: «Прозу Пришвина можно с полным правом назвать разнотравьем русского языка. Слова у Пришвина цветут, сверкают. Они то шелестят, как травы, то бормочут, как родники, то пересвистываются, как птицы, то позванивают, как первый лед, то, наконец, ложатся в нашей памяти медлительным строем, подобно течению звезд».
Кажется, не может быть сомнений в ценности творчества такого писателя. Однако если и детские-то произведения издаются нечасто (но всегда находят своего читателя), то найти упоминание на книжных сайтах о сравнительно свежем собрании сочинений Пришвина мне не удалось. В отличие, к примеру, от недавно изданного — в 15 томах! — Зинаиды Гиппиус. Там все понятно: открытая противница Советской власти, эмигрантка... За Пришвиным таких достоинств не водилось.
