Бывают спектакли, после которых не хочется хлопать. Не потому, что они плохи, а скорее наоборот, потому что эффект от них по силе сравним с тем, что производит удар дубины по голове. «Двойники» Давида Мартона по мотивам Э.Т.А. Гофмана в театре «Шаушпиль» из Штутгарта, показанные на Чеховском фестивале – из этого разряда.
В нарушение традиций заглянем сперва в рецензии, которые цитирует программка. Почти все они, как одна, твердят, что в спектакле не стоит искать историй, что в нем происходит некое обобщенное исследование внутреннего мира романтического поэта, который в своей мрачной хаотичности вполне созвучен апокалиптическим настроениям человека XXI века.
Согласившись насчет созвучности (хотя вопрос конкретных сюжетных параллелей с Гофманом лучше оставить специалистам – я, кроме общей атмосферы бреда и сарказма, мало что уловил), поспорим насчет историй: они в этой драме Анны Хаас и Анники Штадлер очень даже есть!
Начинается с выхода пестрой компании, гвалт которой нарушает исходную тихую гармонию хора за сценой. Мир был спокоен, пока в него не явились люди. Конкретно – эти семеро.
Они садятся за стол и говорят – но никто никого не слушает: «Внимание, я ставлю пирог!» – «Я наливаю воду в стакан» – «Я поднимаю правую бровь» – «Я пукаю, и мне удается сделать это бесшумно»…
Мир людей атомизирован. Вот пианист садится за рояль, и звучит благополучно-филистерский романс: «Жена верна мне одному, и я ей верен также»… Потом этот же персонаж нарочито плохо играет «Посвящение» Шумана, а жена фальшиво ему подвывает: «L’amour! Toujour!» Мужчина с трубой, явно не попадая в стиль, подыгрывает Шуману в духе Армстронга…
Две подружки играют в карты и вдрызг ссорятся.
Молодой автор под насмешки своей приятельницы читает ей выспреннюю романтическую чушь про злой рок, преследующий некую Эуфению, про его чувство к другой даме по имени Аурелия, про кинжал, коварно спрятанный под рясой…
Рядом происходит фотосессия с красавицей, равнодушно жующей жвачку, в то время как юный фотограф тщится пробудить в ней хоть подобие страсти. Ему позволено даже залезть девушке под юбку, но на ее лице при этом по-прежнему не выражается ничего, кроме безразличия и презрения. Молодой человек приходит в неистовство, бьется головой об пол – бесполезно. В ярости кидается к фисгармонии, отчаянно качает ногами мехи, но никакой музыки не рождается.
Старая богемного вида бабка приникла к древнему магнитофону, играющему песенку ее детства, и по-французски рассказывает, что всех трех ее женихов звали одинаково – Эдуард-Фердинанд-Эмиль.
Пожилой персонаж, напротив, изъясняется только по-английски, играет на полу в солдатиков и говорить может лишь о разрывах снарядов, от которых он, мальчишка, проснулся когда-то в своем родном городке.
Выжившие из ума, застрявшие в прошлом…
Пианист патетически восклицает: «Отчего те, кто во все века издевается над нами, устраивая войны и революции, так обожают писать книги и при этом пишут их безграмотно? Неужели побрататься с чертом легче, чем освоить правила грамматики?» Это уже интереснее, потому что походит на внятную мораль, которой до того в представлении вовсе не было. А ближе к концу одна из героинь проявляет неожиданную в зло-абсурдистском контексте человечность, обращаясь к «англоману» (возможно, немцу, навсегда потрясенному англо-американским вторжением на его родину): «Пауль, успокойся, войны нет!»
Не все людское в людях умерло. Мелькает искра надежды – но только искра, свет гаснет, спектакль окончен.
Действительно апокалипсис. Но что-то же должно скрасить эту черноту, чтобы мы ее воспринимали как искусство! Это – мастерство исполнителей. И это – музыка, которая в спектаклях Мартона (не только режиссера, но профессионального пианиста и дирижера) играет огромную роль. Записной морализатор (музыкальный руководитель постановки Штефан Шрайбер) изумительно владеет роялем. Красавица со жвачкой играет сольные скрипичные сонаты Баха и Бартока не хуже лауреатов конкурса Чайковского, проходившего в Москве параллельно Чеховскому фестивалю. Пышнотелая сексапильная брюнетка, иронизирующая над романтическими бреднями своего дружка-поэта, роскошным меццо-сопрано распевает куски из месс Моцарта. Подтверждение старой истины: немузыкальных немцев не бывает…
Но разве музыка избавила Германию от катастрофы? Да и для всего остального мира надежная ли она защита? Последнее из осмысленного, что звучит на сцене – это сверкающий радостью «Форельный квинтет» Шуберта. Вернее, его осколки, которые тонут в полной зловещего напряжения вопросительной тишине. Такой, которая обычно предшествует буре. Этот дисгармоничный мир, вопреки Достоевскому, вряд ли спасет красота.
