11 октября вышла в прокат комедия Бориса Хлебникова «Пока ночь не разлучит» с популярным рок-музыкантом Сергеем Шнуровым в главной роли. О том, что дало идею картины, какие песни сегодня поет группа «Ленинград», что спасает ее от слияния с мейнстримовой массой, зачем на свете мат и почему Сергей не высказался в поддержку Pussy Riot, – наш разговор.
– Идея снять фильм о подслушанных разговорах в ресторане – ваша?
– Нет, ее предложил Хлебыч, то есть Хлебников. А я придумал линию своего персонажа, отталкиваясь от собственного опыта. В сценарии ее не было. Однажды я тоже сидел в ресторане «Пушкин», с приличного бодуна, и замечательная арфистка, играя очень красивую музыку, можно сказать, играла на моих нервах, и все раздражение, которое в человеке в такой момент накапливается, концентрировалось на ней. Вот эту ситуацию, когда тебе так плохо, что хочется избить ни в чем не повинного человека, мы и взяли за основу, она становится для моего героя источником всех потрясений и несчастий в этот вечер.
– Арфистку удалось в конце концов избить?
– В фильме – да. Били, понятно, не натурально – это ж кино.
– В картине участвует много звезд: Любовь Толкалина, Авдотья Смирнова… У вас со всеми диалоги?
– Нет, я общался только со своими друзьями – Васей Бархатовым, Васей Уткиным, Максимом Семеляком (оперный режиссер, спортивный журналист, музыкальный критик. – «Труд»). Их список составил тоже я, это все мои собутыльники.
– Надо же, про Уткина или Семеляка еще можно было подумать, что они собутыльники Шнурова, но чтобы Василий Бархатов… Весь такой положительный, на ангела похожий.
– Он ловко притворяется.
– Недавно руководимая им Лаборатория современной оперы представила в Большом театре редкий для наших академических сцен спектакль – оперу современного композитора Сергея Невского про Франциска Ассизского, написанную очень непривычным языком: мелодий нет, есть отрывочные мотивы, набегают друг на друга куски текста на русском, немецком, латыни…
– Я спектакля не видел, но Вася начал очень правильное дело: опера по инерции считается жанром, в котором ничего нового сказать нельзя, а он пытается сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Дай Бог удачи и терпения.
– Близок ли такой герой, как Франциск, вам? Человек, простодушно плюющий на все условности и преграды между людьми…
– Франциск Ассизский, по-моему, не только с людьми, но и со зверями, птицами, червяками общался. У меня до этого пока не дошло. И потом, он католик, а у нас, православных, свои святые.
– Как-то Авдотья Смирнова сравнила вас с поэтом Николаем Клюевым: человек, который с крестьянским матюжком комментирует самых заковыристых философов.
– Дуне виднее, я-то не могу на себя посмотреть со стороны – живу, как живу.
– Вы называете себя христианином – как это сочетается с матом в песнях? Или Христос тоже употреблял крепкие словечки?
– Мы не настолько осведомлены о лексике, которой он пользовался, поскольку Евангелие написано на койне, а это был язык межнационального общения, как сейчас английский. И уже с него сделан наш синодальный перевод. Потом – что такое крепкие словечки? Это лишь способ подчеркнуть дерзость речи. А многие вещи, которые говорил Христос, и сейчас звучат дерзко по отношению к сильным мира сего.
– Что вы скажете о новом законе, который требует ставить на телепередачах возрастной гриф, но от пошлости, льющейся с экрана, не спасает?
– Меня это не касается, поскольку у меня нет телевизора. Если и смотрю его, то где-нибудь в гостинице на гастролях в те минуты, когда больше решительно нечего делать, но это бывает, слава Богу, нечасто. Вообще, считаю, эта мера – значки типа «18+» – мертвому припарки. Сейчас, со скоростным интернетом, ты совершенно волен выбирать, что смотреть.
– Представляю, какой значок будет стоять на картине «Пока ночь не разлучит»... Помню, по поводу предыдущего вашего фильма «Детка» вы говорили, что съемки проходили в очень интенсивном режиме: «Совершенно некогда напиться».
– Здесь было по-другому – я снимался, по-моему, всего полтора дня. Это было тем более приятно, что я общался с друзьями.
– Ели и, главное, пили в кадре настоящее?
– Настоящее я пил за кадром.
– Неужели теплую водку, как поется в вашей песне «Маленькое злое сердце»?
– А откуда на съемочной площадке взять холодную? Там нет никаких условий для поддержания нормальной температуры водки.
– Но судя по другим текстам из вашего недавнего альбома «Лютик», вы любите хорошие напитки, а не плохую теплую водку.
– Теплая водка – тоже, по-моему, хороший напиток.
– Кстати, альбом вышел на диске?
– Нет, на дисках уже не планирую ничего выпускать, потому что сам их не покупаю. Я не потребляю того, чего не делаю сам.
– А это окупает себя? Вы тратите большие усилия и средства, а потом все утекает в интернет-скачивания.
– Напрямую – не окупается, но сейчас замечательное время: тот, кому необходимо заниматься музыкой, имеет такую возможность. Мне – необходимо, а что будет дальше, посмотрим. Сейчас понятно, что записи денег не приносят. Но мы пытаемся зарабатывать концертами. По-моему, получается успешно. Мы пишем песни не для того, чтобы издавать альбомы, а просто потому, что они пишутся.
– Четыре года назад вы закрыли группу «Ленинград», потому что она стала «слишком мейнстримовой». Прошло два года, и тоска по «Ленинграду» заставила его возродить. С того момента тоже уже прошло два года – нет опасения, что вы снова сваливаетесь в мейнстрим?
– Нет, за это время в жизни произошел замечательный переворот: если ты в мейнстриме, значит ты – жесткая альтернатива. А если ты в альтернативе, то попадаешь в мейнстрим. Кто участник протестного движения – тот в тренде. А если оно тебе пох…, тогда ты альтернатива.
– Теперь понимаю, откуда ваша песня про Химкинский лес, так обидевшая в свое время Женю Чирикову, Нойза, Юру Шевчука…
– Да нет, это вообще про наше время, когда достаточно спеть «Путин козел», и песня становится шлягером.
– В недавнем интервью на вопрос, что читаете, вы ответили: «Бесов» Достоевского. Понимаю, это книга на все времена, но неужели в современной литературе нет ничего сравнимого по весомости?
– С Достоевским – вряд ли. Ну а так – «S.N.A.F.F.» Пелевина я прочитал. Сейчас читаю «Конец фильма» Полякова. «Русский садизм» прочитал. Я в курсе современной – русской ее назвать сложно – русскоязычной литературы.
– Понимаю, но меня интересовало – что произвело впечатление и заставило подумать.
– «Заставило подумать» – это еще не говорит о силе произведения. Слово «х…» на заборе тоже иногда заставляет сильно задуматься.
– Нарисованный на мосту, этот предмет целое Министерство культуры заставил задуматься и дать премию тем, кто нарисовал. И Pussy Riot вот премию «Сноб» получили.
– Я даже не знаю такой премии. Сейчас странное время: премий больше, чем событий. Хотя «Сноб» – неплохое название. А завтра придумают премию «Снуп»… (snoop – по-английски шпионить, тырить. – «Труд»)
– Кстати, по поводу Pussy Riot вы, по-моему, не высказывались, хотя их дело взбудоражило, кажется, всех.
– Сегодня модно, чтобы люди высказывались на темы, к которым они не имеют никакого отношения. Такой театр абсурда, где никто не хочет быть зрителем, а всех почему-то тянет (или тянут) участвовать в спектакле. Но я не хочу. С «Пусси», по-моему, уже всем все понятно, и добавлять что-либо глупо. В России столько людей сидят по странным поводам, что в их ситуации не вижу ничего экстраординарного. Если же говорить о них как о музыкальной группе, то это пчелы, которые жужжат и жалят, но меда не дают. Мне на данном этапе интересны несколько иные вещи.
– Какие?
– Простые радости музыканта. Например, сделать хорошую аранжировку.
– Был крайне удивлен: вы, оказывается, очень любите музыку Андрея Петрова и Александра Зацепина.
– Оба два совершенно великие.
– Понимаю, но их музыкальные идеалы совершенно отличны от ваших: они мастера красивых мелодий, аккуратных аранжировок.
– Я бы так не сказал. На самом деле многие и зацепинские, и петровские приемы применяются в том же «Лютике». «Aperitif» и «Digestif» – это прямая отсылка к советской киномузыке времен Петрова.
– Вы учились многим вещам, в том числе теологии, архитектуре. Это вам сегодня помогает?
– Нет, раздражает и мешает. И архитектура, и уровень современного дискурса по общественным проблемам. Все барахтаются на мели.
– Кто-то хоть на этом фоне выделяется?
– С удовольствием читал колонки Умберто Эко, но сейчас он их уже не пишет.
– А письмо Захара Прилепина Сталину, где он гвоздит к позорному столбу либералов?
– Да ничего он не гвоздит – просто провокационный жест. Странновато, что взрослый вменяемый человек в 2012 году пишет письмо Сталину. Больше письма писать некому?
– Вы выпустили аудиокнигу «Москва-Петушки». Нет ли планов еще что-то начитать?
– Нет. Ту книгу мне предложили начитать, я с радостью схватился. Но «Москва-Петушки» – вещь особая. А вообще чтение вслух вульгаризирует, сужает поля интерпретации текста: голос с определенной интонацией вкладывает в тебя то, что хотел обладатель этого голоса, а ты сам, возможно, увидел бы в произведении гораздо больше. Для меня чтение – процесс беззвучный.
– У вас скоро концерты в Питере и в Москве. Это ваш обычный хитовый набор, или что-то новенькое появится?
– Никаких одинаковых концертов у нас не бывает, мы всегда играем микс – меняем песни, сталкиваем вещи разных лет. К счастью, хитового у нас довольно много, есть из чего выбирать, нет никакой проблемы сделать одну концертную программу совершенно не похожей на другую. Конечно, у меня, как у всех, есть песни удачные, а есть неудачные, какие не хочется играть, но и отказываться от них не буду – это мои неудачи.
– Юродство – всегда защита, но от чего?
– В песнях «Ленинграда» есть элементы юродства, но это не защита. По большому счету «Ленинград», как и, допустим, AC/DC, – это поток энергии, который выплескивается на концерте. Ты приходишь в зал, и у тебя есть полтора часа, чтобы ни о чем не думать и находиться в резонансе с тем, что происходит на сцене. Концерт – это шоу.
– А мне казалось, что ваше ерничанье – это как защитный слой грязи. Собственно, зачем человеку мат-то? Это та грязь, которая создает защитную корку от мерзостей жизни, когда другого материала для защиты просто нет.
– Мы можем долго рассуждать, нужен мат или не нужен, но дело в том, что он есть. Это как низкое небо над Ленинградом: оно есть, и ты под ним живешь. На данном этапе мат – самый актуальный язык, на котором говорит страна.
– Не только на данном этапе.
– Нет, 10 лет назад мата было меньше.
– Ну да, и пьяных почти не было, а сейчас опять появились.
– Скорее просто трезвых меньше стало. В прямом смысле и переносном.
– Вы видели много мест на земле – какое из них самое ужасное и самое прекрасное?
– Все места и ужасные, и прекрасные. Боль человеческая есть всюду. Рая на земле нет, построить его – утопия, мы уже пытались.
– Алексей Кортнев написал свою горькую песню «Саша», просто подсматривая людскую жизнь где-то в Вологодской области.
– Слушайте, у нас на планете целый континент стонет, под названием Африка. Так что не надо. По сравнению с какой-нибудь Центральноафриканской республикой Вологодская область покажется тихим и прекрасным местом.
