Пристрастный наблюдатель и соучастник. Человек, чья молодость пришлась на Вторую мировую.
Когда началась война, он, не закончив школу, в первые же дни добровольцем ушел на фронт. Трижды попадал в окружение и выходил из него, получил тяжелую контузию, попав на минную растяжку. Чудом выжил, в госпитале встретился с будущей женой. После восстановления поступил в академию бронетанковых и механизированных войск, работал на Урале испытателем гусеничных и бронетанковых машин.
Наверное, тогда, в семье (отец — офицер, мать — дворянка), а затем на войне и после он приобрел эти закалку и осанку, которые сразу бросались в глаза. Это был человек точной и строгой формы. Умевший стоять твердо и прямо. Стоик из героического поколения, взявшего на себя ад и чад эпохи. Теперь таких уже не делают, секрет потерян.
Он называл себя человеком XIX века — «по любви к литературе, и по уважению к истории, и по вере в человека, и по абсолютному неуменью врать». А был, по сути, человеком на все времена.
В 30 лет он обратился к литературе. И был снова очевидно счастлив, потому что занимался любимым делом. Ему не нужны были ни карьера, ни специальные знаки отличия. Хотя таковых накопилось немало, есть и высшей пробы.
Но ему важнее было достать душу. Это был мастер сильных чувств и острых ситуаций. Ими организованы его самые резонансные книги: «А зори здесь тихие» (вспоминаю, как в деревенском клубе, мальчонкой, я плакал на фильме Ростоцкого), «Иванов катер», «Завтра была война», «В списках не значится», «Не стреляйте в белых лебедей», «Жила-была Клавочка», «Вы чье, старичье?»: Его герои изо всех сил держатся у последней черты, там, где уже нечем дышать и незачем, кажется, жить. В наше вегетарианское и протеистичное время этим можно удивить, а можно и озадачить.
Он тратил и тратился щедро — но хватило надолго. Может быть, именно потому, что не жалел себя, а жалел своих героев. Сентиментальность не в моде у критиков-эстетов. Но есть еще благодарный читатель, с которым ему повезло.
В перипетиях времен он умел найти свободу и дорожил ею как главной ценностью. «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой» — у-у, да теперь это не всякому объяснишь.
Он умел жить очень правильно. Вот как тут, в замечательном своем пассаже: «Еще размашисто рысят кони, еще жив праздник в душе моей, еще кружится голова от вчерашнего хмеля и недопетая песня готова сорваться в белесое от седины небо. Еще не остыли на губах ворованные поцелуи случайных женщин, любивших любовь больше, чем меня, и тем самым вложивших свой камень в котомку моей усталости. Еще хочется пробежаться босиком, поваляться на траве, нырнуть с обрыва в незнакомый омут. Еще так трудно оторвать взгляд от женских ног, еще пытаешься казаться умнее, еще мечтается перед сном и хочется петь по утрам. Еще не утолена вся жажда, еще веришь в себя, и еще ничего не болит, кроме сердца. И все же я еду с ярмарки:»
Уходит это славное, цельное, великое поколение борцов и аскетов, творцов и мучеников. И каждая потеря — даже не брешь, а страшное зияние в твоей судьбе.
Он писал и так: «Русская интеллигенция была востребована историей для святой цели: выявить личность в каждом человеке, восславить ее, укрепить нравственно, вооружить не раболепием православия, а мужеством индивидуальности. Русский народ не может существовать без собственной интеллигенции в исторически сложившемся ее понимании не в силу некой богоизбранности, а потому лишь, что без нее он утрачивает смысл собственного существования, вследствие чего никак не в силах повзрослеть». Да, вот кем он был всегда — человеком взрослым, ответственным, взыскательно-любящим и тревожно-твердым. Не из общего списка. И умер внезапно, как праведник.
