В другой, еще прежней жизни я приехала в командировку в башкирское село Воскресенское — писать об эвакуированной туда в годы войны московской художественной школе для особо одаренных детей. И запомнились мне тогда вещи, казалось бы, второстепенные. Например, диковинный столик здешнего доктора-немца Корлейса Эдгарда Ивановича.
Столик был изящный, похожий на ломберный. Верх на шарнире легким движением руки смещается в сторону, а внутри в ячейках лежит хирургический инструментарий из великолепной стали. Среди книг глаз выцепил раритетный медицинский справочник Бухана, упоминающийся в семейной хронике Сергея Тимофеевича Аксакова (его маленьким и вылечили-то по рекомендациям этого Бухана, и мать велела Сереже молиться за доктора всю жизнь).
Вот и работный люд Воскресенского медеплавильного завода так молился на своего хирурга Корлейса, получившего образование в Тарту, работавшего в Петербурге и приехавшего в один из медвежьих углов Урала возглавлять больницу при заводе Пашковых (знаменитый дом в Москве — их). И сестры его, Эмма и Эрна, тоже здесь работали акушерками, и будущая жена Анна Амелунг — женским доктором. В Первую мировую он ушел добровольцем, возглавлял передвижной госпиталь, служил и в РККА — ему было неважно, белые ли, красные ли — он людям помогал...
Сто лет спустя, в 1997-м, под окнами операционной Корлейса благодарные потомки поставили обелиск. Их, благодарных, было много. Ездили к Эдгарду Иванычу отовсюду — не только со всей Уфимской губернии, но и из Оренбургской, и из Самарской, а сам он ездил за границу делиться опытом. И такие вот Корлейсы во многих, казалось бы, богом забытых местах в ту пору водились. А «завелись» они с легкой руки императора Александра I, издавшего в 1815 году именной указ об определении лекарей в Сибирские губернии. Высочайшим повелением на места в Сибири назначались лекари из выпускников учебных заведений с соблюдением условий: 1) чтобы они непременно оставались в тамошнем краю на службе шесть лет; 2) при этом награждались чином титулярного советника (сродни армейскому званию капитана) и 3) обеспечивались 400 (для Томской и Тобольской губерний) или 600 (для Иркутской губернии, Ижиги (Магадан) и Камчатской области) рублями на путевые издержки, помимо прогонных: Такая была оптимизация здравоохранения, императорская.
Но вот, как пишут в фильмах, прошли годы. Если точнее, 205 лет. Знаменитой больницы в Воскресенском нет и в помине, дышит на ладан один задрипанный медпункт. И если бы только там! Вот данные Счетной палаты, приведенные недавно ее главой Татьяной Голиковой: в каждом третьем медицинском учреждении современной России нет водопровода, в половине отсутствует центральное отопление, а каждое седьмое и вовсе в аварийном состоянии. Про постоянно сокращающееся количество врачей и медсестер все знают, тут и Счетной палаты не нужно.
Еще одна картинка, но не из глубинки, а из самой что ни на есть столицы. Москва. Центр имени Бурназяна. Здесь, кроме прочих, обслуживают сотрудников стратегических предприятий «Росатома», персонал НИЦ «Курчатовский институт» и даже спортсменов молодежных сборных страны. И вот накануне Нового года человек из «Курчатника» идет на прием к врачу — та выписывает рецепт. Погуглив, человек узнает, что нужные таблетки есть в двух местах по рецепту — далеко и очень далеко. Едет. Ему в аптеке говорят, что бланк рецепта давно поменялся и врач должен это знать. Он — к врачу. Та: «Заказ поликлиники на бланки нового типа в типографии потеряли, заказали по новой. Я думала, может, прокатит». Врач обещает позвонить, как только появятся новые бланки. Проходит месяц. Человек тащится на прием — бланков еще нет. Проходит еще месяц, он идет еще раз и получает наконец-то рецепт на «правильном» бланке. И даже сразу на две упаковки — от щедрот: все-таки столько ждал, ходил. Еще два часа пути, две пересадки: В аптеке дают одну упаковку. Две — ну никак, потому что на две надо было оформлять рецепт по-другому: указать другой режим приема, сделать приписку, под ней еще раз расписаться и шлепнуть туда же дополнительную печать...
А представим случай из тех, когда собирают с мира по нитке эсэмэсками, когда неприем лекарства фатален. У меня было в жизни потрясение от гибели человека из-за отсутствия нужного средства, совсем не уникального. Коллеге по цеху, журналистке Ляле Галлямовой сделали в Бакулевском институте сложнейшую операцию — заменили сразу три сердечных клапана. Она сама была уникальным экземпляром на всю страну, еще советскую. «Правда» опубликовала ее поздравительную телеграмму Горбачеву на первой полосе — это был яркий пиар-ход. Но вот самой Ляле с того момента полагалось ежедневно пить антикоагулянт для разжижения крови, а его производили лишь в Эстонии, которая к тому моменту уже хлопнула дверью. Я попросила коллегу из Эстонии помочь — та прислала Галлямовой упаковку. В победной эйфории позвонила Ляле и спросила, надолго ли ей этого препарата хватит. Оказалось, на неделю. А еще через пару недель Ляля умерла. В голове не укладывалось: перенести архисложную операцию и умереть в сущности из-за пустяка!
Не устаю изумляться государству, оставляющему своих граждан один на один с бедой. Вынуждающему их (кстати, налогоплательщиков!) унижаться и побираться ради тяжелобольных детей. Об этом в своем обращении написал Дмитрий Муратов из «Новой газеты»: «Поставьте строчку в Конституции — и я пойду голосовать за нее. В Конституции напишите: «Гарантируем». Государство гарантирует лечение и помощь тем, кто болен тяжелыми и редкими заболеваниями. А также препараты и медикаменты. В вашей Конституции не может быть имени Бог! Там есть про все: там есть даже про бога! Но там нет про детей, которые сейчас умирают. Ни строчки!»
Понимаю, без новых ракет и подлодок нам никак нельзя. Но если так трудно достучаться до сердца, взываю хотя бы к здравому смыслу: а кто будет управлять этими ракетами и плавать в подлодках, если народ и дальше будут так «оптимально» лечить не вполне умелые врачи в клиниках без тепла, водопровода и лекарств? Ну не ваши же дети прикатят из Лондонов по повестке военкомата.
