Вот какая замечательная деталь есть в биографии царевны Софьи. Не все начала в отношениях Европы и России положены Петром. Русско-французские литературные связи, например, основаны царевной Софьей. Впрочем, начались эти отношения еще ранее со случая курьезного. Первую завязь на пышном ныне древе культурных отношений России и Франции следует отметить 1657 годом. Сейчас не то настроение у наших народов, чтобы сильно этому радоваться, но ведь когда-то все наладится, надо думать. А теперь с того времени прошло 365 лет. Дата как-никак.
Дело было так. Тогда сильно заболел царь Алексей Михайлович. Занемог он так, что в русской державе царило уже похоронное настроение. И вот, почти как в сказке, был брошен отчаянный клич на все царство-государство: кто спасет царя, тот получит, ну, не полцарства, конечно, но особое царское благоволение и большой куш в придачу. А поскольку напрасная похвальба грозила немилостью, то охотников лечить злую немочь не находилось. Помог случай, о котором, в частности, рассказал в своих записках француз Доарвиль, живший тогда в России.
Некая неблагонамеренная жена решила избавиться от своего неудобного в семейном быту мужа. Объявила, что тот знает верное средство, как помочь царю и государству, да не хочет, по пакости натуры, явить при дворе свое искусство. Незадачливого мужа представили пред монаршие очи. Отговорки только усугубили его положение. Тогда он и решился валять дурака по русской разудалой присказке — умирать, так с музыкой!
Вошел в роль. Заставлял царя ходить босиком по росным травам, заправлять кашу голубиной кровью, есть толченые сорочьи потроха, сидеть в парной в бараньем тулупе. Бог оказался милостив и к «лекарю», и к его державному пациенту. Царь выздоровел. Оболганный муж с щедрыми подарками вернулся домой. Что там стало с коварной женой, француз не сообщил. А это, может быть, и есть самое занимательное место во всем том происшествии.
Мольер написал свою знаменитую пьесу «Лекарь поневоле» лет примерно через десять после означенного происшествия. Надо верить, что в ней сохранились отголоски именно этой истории, потому что в Европе о том стало известно аккурат из французских донесений. Выходит, в мировой литературе это первый случай, когда основой великого создания европейского ума становится сюжет из русской жизни. Правда, он так интерпретирован, что о том невозможно догадаться, не зная некоторых подробностей царского русского быта в ХVII веке.
Послабления в режиме теремной жизни привели и к некоторым вовсе неожиданным результатам. У русской женщины проснулась тяга к писательству. Софья Алексеевна Романова должна быть названа первым по времени крупным отечественным литератором-драматургом. У меня нет возможности говорить о подлинной величине этих ее дарований. Однако еще в конце ХIХ века историк С.С. Шашков утверждал, что имел доступ к целой «библиотечке ее драматических сочинений». Следы этих бесценных для истории русской литературы рукописей мне не удалось отыскать. Возможно, были недостаточно упорными мои разыскания. А они могли бы дать замечательные и вечные результаты. Карамзин держал в руках только одну ее рукопись и вот что писал по этому поводу: «Мы читали в рукописи одну из ея драм и думаем, что царевна могла бы сравняться с лучшими писательницами всех времен, если бы просвещенный вкус управлял ея воображением».
Возможно, та рукопись, которую держал в руках Николай Карамзин, и была переводом знаменитой мольеровской пьесы «Лекарь поневоле». Есть сведения, что эту пьесу ставили при дворе царя Федора Алексеевича именно в ее, Софьином, переложении. Какая-никакая, а в пьесе оставалась память о ее и его, царя Федора, обожаемом отце. Этот факт мог с особенной силой влиять на творческий порыв первой русской переводчицы великого француза.
При тщательном изучении истории попадаются часто факты настолько ничтожные, что их можно было бы отнести к бесполезным. Но и они иногда рисуют живую картинку ушедшего времени. Вот, например, деталь, которая дает представление о том, как трудно, но и весело (правда, в этот раз веселость вышла жестокой) приобщалась старая Русь к культурному веянию нового времени.
Итак, царевна Софья отмечала именины. Значит, дело было 17 сентября, неизвестно, правда, какого года. Подошла она к этому делу вполне ответственно: сочинила пьесу по мотивам жития одной из своих любимых святых угодниц. Юная княжна Мария Головина увлеченно лицедействовала на сцене в одной из ролей. Тут же была и Софьина сестра царевна Мария Алексеевна, оказавшаяся озорницей: сунула во время представления за пазуху княжне Головиной большого черного таракана. И тут самодеятельная актриса превзошла все возможные пределы естественности в проявлении ужаса. Эта-то мизансцена и вызвала самый буйный восторг у публики. На саму же актрису тот случай произвел настолько неизгладимое впечатление, что она в конце концов помешалась. Всюду стали видеться ей черные тараканы...
P.S. А несколько строк из написанного царевной Софьей мне найти все-таки удалось. Вот что присочинила она к гербу своего любимца князя Василия Голицына после известного его дипломатического триумфа, приведшего к заключению Вечного мира с Польшей и возвращению России ее исконных древних владений. На гербе том изображен был всадник, лихо устремившийся на поиски, надо думать, славы и чести. И вот как Софья прокомментировала это стремление:
Камо бежиши, воин избранный,
Многажды славне честию венчанный!
Трудов сицевых и воинской брани,
Вечно ты славы дотекше, престани.
Не ты, но образ Князя преславнаго
Во всяких странах, зде начертаннаго,
Отныне будет славою сияти,
Честь Голицынов везде прославляти.
На мой взгляд, сочинение ничуть не хуже признанных виршей главного краснослова той эпохи Симеона Полоцкого. И даже оды самого Михайлы Ломоносова, написанные «высоким штилем» гораздо позднее, не всегда превосходят эти начальные торжественные перлы русской словесности.
