Горькая дата: исполнилось 15 лет, как ушел из жизни народный артист СССР, замечательный актер и режиссер Евгений Матвеев. Он был преданным другом, многолетним подписчиком «Труда». Особенно теплые отношения связывали его с кинообозрвателем газеты Леонидом Павлючиком, которому Евгений Семенович однажды предложил сняться в его фильме. Вот как это было...
За долгие годы непростых отношений режиссёра и критика мы с Евгением Семеновичем, случалось, и обижались друг на друга, и клялись в вечной дружбе, и делились творческими планами. Помнится, однажды он признался мне: «Задумал тут одну картину, «Любить по-русски» будет называться. Помоги найти актера — высокого, статного, с неотразимым мужским обаянием. Словом, похожего на тебя». Я смутился от незаслуженного комплимента, но быстро сообразил: «Зачем кого-то искать? Меня и надо снимать».
Шутливому моему совету Евгений Семенович тогда не внял и актёра для фильма нашёл. Им оказался Никита Джигурда — актер с неистовым темпераментом, хриплым голосом и атлетически сложенной фигурой. Куда уж мне с редеющей шевелюрой и намечающимся брюшком. И я смирился с тем, что блистать в кино мне не придётся, хотя иногда и мечтал об этом.
Но то ли Евгений Семенович запомнил тот беглый разговор, то ли сценарист Валентин Черных, большой мастер экранных розыгрышей, надоумил Матвеева шутки ради указать критику на его истинное место — «у параши», но только однажды (это было лето 1995 года) раздался звонок со студии. И мне было предложено назавтра явиться к воротам Бутырской тюрьмы. К счастью, без теплых вещей, а только во всеоружии готовности сыграть небольшую роль зека в продолжении полюбившегося народу фильма, который без затей назвали «Любить по-русски-2». Так сбылась мечта идиота.
— Ну что, голубчик, попался? — потирая руки, встретил меня Матвеев у ворот тюрьмы. — Попробуешь теперь актёрского, а заодно и арестантского хлеба. Это тебе не критику в газете наводить.
С железным скрежетом захлопнулись за нашей группой тюремные ворота, и суровая, совсем не киношная реальность вошла в свои права. Первое, что бросилось в глаза, — надпись на стене, увитой колючей проволокой: «Запретная зона. Подход ближе одного метра запрещён». А над «колючкой» — утреннее московское небо, окна жилых домов, в которых кипит нормальная человеческая жизнь. Неволя и воля — они, оказывается, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Сопровождающий нас надзиратель просит идти группой, не растягиваясь, все-таки это тюрьма, а не набережная Сочи. Походя советует не прикасаться руками к лестничным перилам — в Бутырке тогда случались вспышки туберкулеза, сибирской язвы и прочих опасных болезней. Тем не менее, я не могу удержаться от любопытства и заглядываю по пути в дверные глазки. И в очередной раз убеждаюсь в правоте художника-передвижника Ярошенко, создавшего бессмертную картину «Всюду жизнь». В камерах тоже кипит своя жизнь: кто-то читает, кто-то отжимается от пола, кто-то ворочает гантели, кто-то спит...
Социальное расслоение коснулось и этого исправительного заведения. В одних камерах кишмя кишит народ, заключенные стоят впритирку друг к другу, как в трамвае в час пик. В других — вольготно сидят по нескольку человек, пользуются телевизором и холодильником. Одеты заключенные тоже очень пестро: на одном — тюремная рванина (в такие лохмотья позже оденут и меня), на другом — шикарный спортивный костюма, третий щеголяет в шёлковых голубых трусах...
О том, что в Бутырке снимается кино, знают все заключенные. Стоит задержаться у двери, начинаются расспросы: кто играет в фильме, про что будет картина? В одной из камер накачанный, играющий мышцами здоровяк интересуется творческими планами Любови Полищук и Ивана Дыховичного (они тогда ещё были живы — здоровы. —Л. П.), передает привет Леониду Якубовичу. Его сосед словоохотливо сообщает, что лично ему скучать некогда — надо заканчивать кандидатскую диссертацию. Выйдет на свободу — и сразу защитится.
Это короткое общение через железную дверь убеждает меня в том, что в тюрьме сидят разные люди и моя в какой-то мере интеллигентная физиономия не должна слишком уж резать глаз взыскательному зрителю вопиющей неправдой жизни. Да и режиссер придерживается сходного мнения.
— По сценарию вас, зеков, в камере шестеро, — вразумляет меня Матвеев, пока над моим телом трудятся гримеры, химическим карандашом нанося на грудь и предплечья наколки. — Здесь наверняка есть убийцы, воры, а твой герой то ли проворовался, то ли на взятке попался. Сейчас мы будем снимать сцену драки, которая вспыхивает между старожилами камеры и нашими с Джигурдой героями, несправедливо брошенными в тюрьму. Так вот, твой персонаж должен, с одной стороны, чувствовать себя членом тюремной стаи, нагло дерзить новичкам, а, с другой стороны, трусить, прятаться за спины подельников. Ну, а чтобы ты свободнее чувствовал себя в кадре, чтобы было чем занять руки, — вот тебе подмога.
И ассистенты режиссера тут же водрузили мне на руки котёнка. Оказывается, Евгений Семенович увидел Батыра (так по аналогии с Бутыркой я про себя назвал котёнка) в одной из тюремных камер и тут же решил воспользоваться этой подсказкой реальной жизни. Появление в кадре домашнего животного сразу наполнило снимаемую сцену теплом, подсказало актёрам те не придуманные подробности, из которых, как утверждал Чехов, и состоит искусство.
Во всяком случае, я уже не выпускал из рук Батыра весь этот нескончаемо-длинный день, который вместил в себя десятки дублей. То забавлялся с ним в кадре, якобы не слыша грозные интонации в обращенном ко мне голосе матвеевского героя, который требовал освободить для него шконку. То отбрасывал котенка от себя, готовый, казалось бы, ринуться в драку. То вновь испуганно прижимал Батыра к груди, когда Матвеев начинал душить тюремного «пахана» (Алексей Ванин), а вошедший во вкус Джигурда в благородном гневе дубль за дублем крушил челюсти моих «сокамерников», которые щедро истекали в кадре клюквенным соком.
— Не знаю, каким получится эта сцена и фильм в целом, но зек с котенком войдет в антологию мирового искусства, подобно Мадонне с младенцем, — пошутил я, когда съемки завершились.
— Кто знает, кто знает, — раздумчиво ответил мне Джигурда, который тогда ещё не был скандальным персонажем светской хроники, а был не самым известным актёром, которому толика славы совсем даже не помешала бы. Увы, на Каннскую лестницу ни Джигурду, ни тем более меня не позвали. Но на премьеру в Дом кино я пригласил пол-редакции. Продолжение фильма «Любить по-русски», как и его начало, имело сумасшедший успех у зрителей. Своими звонками, письмами они буквально заставили Матвеева снять третью часть фильма, хотя он и не собирался делать этого. Но отказать своим зрителям он не мог.
Евгений Семенович оказался верен нашей дружбе — он снял меня и в третьей части фильма, в роли всё того же зека, который продолжает кантовать срок. После съёмок в Бутырской тюрьме Матвеев назвал меня своим «талисманом» и обещал придумывать для меня «ролишку» в каждом своём новом фильме. Но «Любить по-русски-3» стал, увы, последним фильмом в его судьбе.
Трилогию «Любить по-русски» часто показывают по ТВ, особенно «по большим революционным праздникам». Это подлинно народное кино — с яркими страстями, честными и прямодушными героями, с обязательным торжеством добра над злом. Если не отвлекаться на распитие чаёв или других напитков, то во втором и третьем фильмах можно разглядеть эпизоды с моим участием. А если прочитать титры, там можно обнаружить строчку благодарности главному информационному спонсору проекта — народной газете «Труд».
