Огромная потеря не только для тех, чья жизнь соприкоснулась с Песковым хотя бы краешком, но и для всего цеха пишущих и снимающих. Одним своим присутствием в общем обозримом пространстве он давал (и дает!) ясные ориентиры в нашей журналистской профессии, а ведь в этой болотистой местности хватает гиблых и зловонных мест.
Мне повезло: Василий Михайлович вошел в мою жизнь очень рано и, по сути, определил в ней главное: выбор дела. Мы жили в маленьком казахстанском поселке. Мама вдруг подарила отцу «Шаги по росе», так подписав титульный лист: «Книгу твоего любимого корреспондента из беспокойного племени репортеров дарю на память... 5.12.1963». Корреспондент из племени репортеров... Музыка! Надо ли говорить, что этот томик с проглядывающим сквозь дождь желтым солнцем на обложке стал для меня настольным, и я до сих пор помню наизусть те песковские очерки. Про дезертира, просидевшего на чердаке 20 лет после войны, про Тихона Худоярова, приехавшего из Магадана в Москву на мотоцикле «Иж-56», про Валю Гагарину, ждущую мужа из звездного полета... Из того первого знакомства возникло стойкое убеждение, что встречать разных людей и рассказывать о них другим — важное и увлекательнейшее занятие. Странно, но и сейчас, пробежав по редакционным коридорам без малого целую жизнь, я по-прежнему так думаю.
Одним таким коридором, который располагался на 6-м этаже, мне довелось ходить рядом с Песковым. Наверняка каждый, кто работал в той замечательной газете, припомнит из уроков Василия Михайловича что-то свое, личное. Но остаются в его наследстве истины ключевые, абсолютные. И первая из них — о пользе верности. Верности профессии, своей газете, читателю. Песков пришел в «Комсомольскую правду» 26-летним в 1956 году — и проработал в ней до последнего. Он давно стал символом той газеты, а она осталась для него единственной судьбой. Оказывается, и так бывает.
Сейчас, когда листаешь пожухлые вырезки с его публикациями и книги с путевыми заметками, ловишь себя на мысли: а ведь ничего из той вроде бы торопливой репортерской писанины не обветшало, не выглядит смешным и нелепым, как это случилось с публикациями многих мэтров. А тут полвека минуло — и хоть снова ставь в номер! Между прочим, Песков писал не только о птицах и деревьях, хотя, конечно, его «Окно в природу» есть отдельный негромкий шедевр. В его очерках и беседах масса по-настоящему острых, не сладкозвучных мыслей и наблюдений. Теперь впору удивляться, как и тогда, и в новую эпоху ему удалось обойтись без обязательных идеологических назиданий и подтекстов. Это вовсе не фига в кармане, а почти инстинктивное следование чему-то природно чистому, правильному, здравому. Как вода в реке не желает смешиваться с плывущим по поверхности радужным бензиновым пятном, так и Пескова невозможно было упросить или заставить написать что-то на злобу дня против его души. Отнекивался, отшучивался, извинялся, но редакторской директиве не поддавался, хоть режь.
Профессионализм его не был демонстративным, напоказ. Но помню, как интересно было слушать вечером, после подписания номера, его рассказ о том, что не вошло в завтрашнюю публикацию. За кадром оставалось столько живых деталей и подробностей, что досада брала: здесь же на целую книгу! Жесткая требовательность к фактам и уважение к газетным рамкам, всегда таким тесным для пишущего человека, — это было у него в крови. Вот Василий Михайлович вернулся из командировки к своему герою, летчику Михаилу Девятаеву, в 1945-м бежавшему из плена на немецком бомбардировщике. Материал отдан на верстку, а автор в деталях рассказывает дежурной бригаде, как устроена кабина «Хейнкеля», где какие рычаги и тумблеры. В очерке об этом ни слова — зачем репортеру такие подробности? «Я просто хотел представить Михаила в кабине, вот и съездил в авиационный музей в Монино, побеседовал со знающими людьми...»
Он свободно говорил с академиками и маршалами, космонавтами и большим государственным начальством не из развязности и не только благодаря отточенным репортерским навыкам и своей популярности, но и по праву равного: Песков о многом знал глубоко и серьезно, без свойственного журналистам верхоглядства. Между тем он окончил только сельскую школу, строительный техникум да курсы киномехаников. А дальше всю жизнь учился сам — и ни разу не отстал от времени, не стал вчерашним. И здесь уместно сказать еще об одном важном песковском уроке: искреннее любопытство есть главная движущая черта в человеке, не пожелавшем стареть. Оберегайте и лелейте в себе желание разглядеть детали происходящего, вникнуть в звуки и краски, даже если вполне можно обойтись и общей картинкой.
Читающий народ Василию Михайловичу верил, уважал его и любил. Масштабы этого триединого чувства сегодня трудно осознать. Можно, конечно, представить себе большую утреннюю очередь к газетному киоску — люди ждут свежую «Комсомолку», где публикуется «Таежный тупик», — или спекулянтов, перепродающих этот номер втридорога. Но этого как-то мало. Мне почему-то сразу представляется давняя командировка, какой-то рынок под Черкассами, группка журналистов «Комсомолки» вальяжно шествует между торговыми рядами. Впереди, как знамя, Песков в пышной рыжей шапке. Тетки наперебой угощают его ягодой и семечками, интересуются здоровьем Агафьи Лыковой. И тут из-под прилавка возникает страшный дефицит той эпохи — ондатровая шапка невиданной красы. «Возьмите, Василий Михайлович, не хуже, чем у Брежнева. Носите на здоровье!» Песков ту шапку не взял и долго объяснял расстроенному дарителю, чем дорога ему его, лисья. А коллеге, подбивавшему взять подарок для товарища по перу, сказал без всяких шуток: «Вот будут тебя лет через двадцать узнавать на базаре, сам и возьмешь».
Увы, Василий Михайлович, 22 года прошло, на базаре меня не узнают, а ондатровые шапки вышли из моды.
