Без рекламного грохота и звона победных литавр, зажатый в киноафише между многомиллионной махиной космического блакбастера «Салют 7» и подступающей махиной исторического блокбастера «Матильда», в прокат скромно, тихо вышел малобюджетный фильм Бориса Хлебникова «Аритмия». Как, наверное, и положено детищу режиссера, который не без оснований относит себя к поколению «новых тихих». Между тем, эта тихая лента – пока лучшая работа нынешнего года. Помимо главных призов на сочинском «Кинотавре» и екатеринбургском Уралкинофесте, «Аритмия», как мне кажется, сможет со временем претендовать еще и на лавры «народного кино».
Фильм рассказывает о бригаде «скорой помощи», которая день за днем колесит по улицам большого города (некоторые зрители смогут узнать в нем Ярославль). В бригаде три человека. Невозмутимый водитель (Сергей Наседкин), могучий, как Илья Муромец, фельдшер (Николай Шрайбер) и тщедушный, немногословный, сосредоточенный на своих думах врач Олег (Александр Яценко). Три богатыря, три витязя посреди осенней российской распутицы. Каждый день без громких фраз и лишних телодвижений они вершат свою будничную, рутинную, святую работу – спасают людские жизни.
Сами они отнюдь не святые. Умеют крепко выражаться. Любят крепко выпить. Олег и вовсе выглядит слабовольным, лишенным жизненной энергии и карьерных перспектив человеком. Выпивает он не только по праздникам, но частенько и в будни. Порой пьет тяжело, угарно, словно стараясь смыть после смены впечатления очередного трудного дня. А жизнь складывается так, что не выпивать, похоже, не получается. То приходится откачивать после инфаркта молодую пациентку, то надо спасать участников массовой драки с тяжелыми ножевыми ранениями, то предстоит вытаскивать с того света ни в чем не повинную девочку, которую ударило током от бесхозно свисающих проводов.
Образ жизни Олега давно не радует его красавицу-жену, врача приемного покоя Катю (Ирина Горбачева), которая во время очередного пьяного куража мужа посылает ему эсэсмэску: «Давай разведемся». Загулы, тихое, но упрямое своеволие Олега не устраивают и его нового начальника (Максим Лагашкин), который грозит подчиненному увольнением. Безмерно усталый, с потухшим взглядом, загнанный, как рабочая кляча, Олег переживает не просто кризис среднего возраста, но – ту самую сердечную, душевную, семейно-производственную аритмию, что вынесена в название фильма.
Отселенный женой до окончательного развода из спальни на кухню, третируемый начальством, подчас незаслуженно оскорбляемый пациентами, этот великовозрастный инфантил, неудачник, тряпка у постели больных незаметно для себя самого преображается. Из заурядного эскулапа он превращается едва ли не в демиурга, наместника Бога на земле. Его опыт диагноста вкупе с гениальной интуицией, а главное, какая-то нутряная, не подверженная врачебному цинизму и не скудеющая с годами любовь к людям, в том числе к убогим, увечным, сирым, помогают ему оставаться отзывчивым к чужой боли. И переживать ее как свою собственную беду. А подобная врачебная отзывчивость ценится у больных не меньше, чем дорогие импортные лекарства.
Олег не хочет укладываться в придуманные где-то наверху бездушные инструкции: на каждого больного – не более 20 минут. Не может он согласиться и с циничной заповедью своего начальника: «Главное, чтобы человек не умер под тобой. Вот есть другие врачи — у них пусть умирает. Твоя задача — живого человека доставить в стационар. Вот там пусть умирают на здоровье». И потому продолжает рвать в клочья свое уже изрядно изношенное сердце в каждодневной битве за жизнь людей, а не за фальшивую отчетность.
Без гламура, но и без намеренного сгущения мрака Хлебников показывает рутинную, кровавую, потную, гнойную изнанку самой гуманной профессии на земле с той мерой откровенности, каковой наше кино еще не знало. Вместе со своей соратницей, сценаристкой Натальей Мещаниновой режиссер ездил на вызовы скорой помощи, провел десятки дней в больницах, приемных покоях, врачебных курилках. Оттого в картине появилось это щемящее, пронзительное, подзабытое нашим кинематографом ощущение подлинной правды жизни. «Живой жизни» – воспользуемся здесь гениальным плеоназмом Льва Толстого.
«Аритмия» родилась не на пустом месте. Нет, отнюдь не «медицинские» сериалы, щедро расплодившиеся на нашем ТВ, я имею в виду. Уж слишком у них обывательский, скользящий по поверхности явлений взгляд и низкий творческий уровень. «Аритмия» впитала в себя опыт русской психологической прозы (первым делом вспоминаются «Смерть Ивана Ильича» того же Толстого, «врачебные» повести Вересаева, Чехова, Булгакова), уроки румынской «новой волны» («Смерть господина Лазареску») с ее дотошным следованием бытовой, житейской правде, да и много чего другого из отечественной и мировой культуры.
Но «Аритмия» – это не только безукоризненно точный «рентгеновский снимок» нашей «оптимизированной», зачастую бесчеловечной медицины. Не только исполненный благоговейной нежности портрет ее бескорыстных служителей — врачей скорой помощи, травматологов, хирургов, ежедневно вытаскивающих людей с того света. Не только точный социальный срез нашей жизни с ее бедламом, неустроенностью, бедностью. Это еще и потрясающая история прекрасной, мучительной, страстной и, как мне кажется, уже исчерпавшей себя любви главных героев.
Дуэт Александра Яценко и Ирины Горбачевой, в котором присутствует и любовная «химия», и все более ощутимый холодок отчуждения, и яростные вспышки страсти, и бурные примирения, и горькое предчувствие скорого конца, и снова всплеск надежд, и снова отчаяние, и все это по кругу, и все это по новой, – их дуэт поистине прекрасен. Когда после очередной размолвки Олег уходит из дома в ночную тьму, а Катя, полуодетая, несется за ним в осеннюю распутицу, а он в слезах убегает от нее прочь, как от заразы, как от проказы, как от чумы, – слезы сочувствия, сострадания, нежности, не скрою, закипели и в моих, казалось, давно все видевших и все выплакавших глазах. Это сыграно, пережито, прожито актерами с таким пронзительным знанием загадок и тайн все еще живой, но, похоже, обреченной, идущей к гибели любви, которые мне давно не встречались ни в кино, ни в литературе. Вспоминается разве что «Долгое прощание» Юрия Трифонова и одноименный фильм Сергея Урсуляка, но когда это было…
И здесь надо сказать о главном: Хлебников не только все знает про своих героев, он их бесконечно, безмерно, до сердечной боли любит. Со всеми их трудовыми подвигами, слабостями, пьянками, социальным инфантилизмом, косноязычием, неумением докричаться, достучаться друг до друга. И эта авторская любовь, которая буквально растворена в самом воздухе, в материи фильма, передается зрителям, которые кто украдкой, а кто и открыто, не стесняясь, вытирают на сеансе слезы. Не надо стесняться этих слез, мы не так уж часто плачем на современном российском кино.
