В Государственном музее истории российской литературы имени В. И. Даля работает выставка «Археология юмора», посвященная феномену советской сатиры и двум ее столпам: Михаилу Зощенко и Михаилу Жванецкому.
«Уважаемый читатель! Я не знаю, какие газеты будут через 70 лет. Может быть, газет и совсем не будет. Может, у каждого гражданина над кроватью будет присобачен особый небольшой радиоприемник, по которому и будут узнаваться последние сенсационные политические новости», — начинает свое послание в будущее в журнале «Смехач» Михаил Зощенко.
Перепечатку из юмористического альманаха, выходившего в 1924-1928 годах в Москве и Ленинграде, сделал в новогоднем номере 1994-го журнал «Крокодил». Праздничная подборка называлась «Ночь перед Рождеством», а на страницах чокались бокалами с шампанским знакомый с детства зубастый Гена в шляпе-котелке и веселенький лысый бес, какого обычно изображали в детских книжках к «Сказке о попе и работнике его Балде». На обложке красовался шарж на седого Юрия Никулина с закатанной в гипс рукой. Карикатуры, стихи и афоризмы под обложкой крутились вокруг баксов, НЛО и «девочек по вызову».
Но вернемся к «Смехачу». «Может, газета и будет, — продолжал вещать автор. — Будет она, небось, напечатана на бристольском картоне с золотым обрезом, в 24 страницы. Но одно в ней сохранится — это отдел жалоб».
Дальше Михаил Михайлович — старший сочинял жалобы на будущее от лица своего любимого героя, благочестивого пролетария-брюзги. Вот, например, в эссе «Аэроразврат» служащий 10-й радиокухни Чесноков жаловался, что-де начальник его ведомства использует в личных целях двухместную колбасу с пропеллером: катает на ней кассиршу. А заслуженный инвалид Егор Бабичев страдал от того, что на шпиле Петропавловской крепости убрали не все царские звезды — одну маленькую случайно оставили, и при ее виде, мол, честного трудягу инфаркт чуть не расшиб.
«Стареет тема, но не стареет слово. Слово Зощенко не стареет, хотя его темы устарели. Многие. А из Ильфа и Петрова мы просто вышли и стоим до сих пор неподалеку», — это уже пишет Михаил Жванецкий, чьи произведения были широко представлены на полосах все того же «Крокодила». В чем же совпали эти эпохи и сатирики? Ответ и ищут устроители выставки.
— Социальные явления, на которые была направлена сатира, ушли в прошлое, они часто требуют комментария. Потому одной из задач выставки стало воссоздание исторического контекста, — поясняет завотделом музея Марина Краснова.
Зощенко и Жванецкий создавали свои произведения в разные времена, однако в их творчестве много схожего. В первую очередь их объединяла тема «маленького человека», его судьба в ХХ столетии, столь богатом на всевозможные катаклизмы.
Неожиданные пересечения в жизни и творчестве сатириков обнаруживались во время работы над выставкой. Одной из таких точек соприкосновения стал Аркадий Райкин. Как известно, Жванецкий начинал в его Театре миниатюр, и многие монологи, которые мы привыкли считать райкинскими (например, «Дефицит»), были написаны молодым одесситом. Аркадий Исаакович оказался одним из немногих, кто поддержал Зощенко в конце его жизни, в момент, когда тот оказался в опале, — взял его тексты для своего театра...
В зале, посвященном Михаилу Зощенко, представлены карикатуры, живопись и сатирические журналы 1920-х. В них отражена литературная судьба писателя, его слава, отразившаяся в огромных тиражах и многочисленных письмах читателей. Отдельный блок — тема болезни у Зощенко и его трилогия «Голубая книга», «Возвращенная молодость» и «Перед восходом солнца».
Второй зал рассказывает о Жванецком, его становлении как писателя-сатирика, первых выступлениях на сцене. Экспозиция разделена на тематические блоки: «Гражданин и власть», «Он и она», «Социальные пространства». В «рабочем кабинете» посетители увидят черновики, записные книжки, личные вещи, в том числе легендарные портфель и кепку. Часть предметов экспонируется впервые. Эпоха, на фоне которой разворачиваются монологи «начальника транспортного цеха» или посетителя «греческого зала», представлена в плакатах, рисунках Резо Габриадзе и карикатурах Михаила Златковского.
«Смех — не что иное, как судорожное дыхание». На Жванецком порой действительно перехватывает дыхание. Казалось бы, с чего вдруг, что тут такого смешного? Ну слова, междометия, пропуски, пустоты, дырки какие-то в речи...
Тут лучше Мандельштама не скажешь: «Для меня в бублике ценна дырка». Бублик можно слопать, а дырка останется...
