Он до глубокой старости продолжал работать над усовершенствованием стрелкового оружия.
Корреспондент «Труда» много раз в разные годы общался с этим прекрасным человеком и интересным собеседником. Предоставляем читателям нашей газеты избранные отрывки из интервью с Ефимом Леонтьевичем.
– С чего началось ваше знакомство и увлечение оружием?
– В Усть-Ордынском Бурятском национальном округе, где я родился и где прошло мое детство, охотится почти каждый мужчина, – рассказал Хайдуров «Труду». – Ходил на охоту с отцом и я в детстве, но не стрелял. Меня использовали как загонщика. И потом еще в течение долгих лет я даже не думал, что оружие станет главным делом в моей жизни. Сам на охоту я ходил немного – только после демобилизации в 1948 году.
– Ваше юношество пришлось на годы войны...
– С самого начала войны, как многие мои сверстники, рвался на фронт. Но в военкомате всерьез мое стремление не воспринимали. В детстве у меня находили порок сердца, даже от уроков физкультуры освобождали. Да и вообще мелким был, выглядел значительно младше своих лет.
В 1942 году окончил школу и подал документы в МАИ. Пришел вызов на экзамены. Уже собрался ехать в Куйбышев, куда был эвакуирован институт. Но отец категорически не пустил, заявив, что укреплять боевую мощь нашей страны надо здесь и сейчас, не откладывая на потом. Так что больше года я проработал фрезеровщиком и слесарем-лекальщиком на авиазаводе в Улан-Удэ. Я освоил все станки, что были на заводе, и эти навыки потом мне ох как пригодились! В 1943 году я все-таки поступил в военное училище, и появилась возможность получить специальность. Досрочно присвоили звание офицера, и в числе лучших я был направлен в Министерство обороны. В 1946 и 1947 годах меня дважды не отпустили в академию Жуковского, и потому в 1948 году я демобилизовался.
– Но отказаться от занятий стрельбой вы уже не смогли...
– Совсем не так. Вот парадокс: казалось бы, до войны в стране хорошо было развито массовое физкультурное движение, и оно было с довольно милитаризированным уклоном. Повально сдавали нормативы ГТО, ГСО (готов к санитарной обороне), ПВХО (противовоздушной и химической обороне). Я увлекся теорией стрельбы, прочитал много книг.
Со школы нас повели стрелять в тир. Провели четыре занятия, я научился из малокалиберного нагана выбивать 42–43 очка на дистанции 25 метров.
В армии я служил не в боевом подразделении, а в техническом, и больше работал с документами. Но, как бы то ни было: за пять лет службы в армии мне удалось произвести в сумме всего 19 выстрелов из оружия: 4 из винтовки со 100 метров, и 3 раза по 5 – офицерские упражнения. При том что я сам постоянно рвался стрелять! Я сразу выполнил все нормативы, и потому мне не дали больше возможности заниматься стрельбой. А с теми, кто стрелять не умел и сам не хотел, упорно занимались. Забегая вперед, отмечу, что и в настоящее время в российской армии в этом плане положение не лучше. Для того чтобы любой юноша смог выполнить 3-й спортивный разряд по стрельбе, опытному тренеру достаточно с ним позаниматься месяца три. А у нас даже в Чечню отправляли без соответствующей стрелковой подготовки. Чего тут удивляться потерям?
– Итак, после демобилизации в 1948 году вы ушли в стрелковый спорт?
– Я ушел в спорт – в легкую атлетику. Прыгал с шестом (тогда с бамбуковым) на 3,20, а в десятиборье умудрился даже быть вторым на первенстве Бурятии. При том что я весил 56 килограммов, я отлетал от ядра так же, как оно от меня. Одновременно я работал начальником учебно-спортивного отдела городского совета «Динамо» в Улан-Удэ. Однажды мой старший брат, фронтовик, сотрудник МВД, предложил мне выступить на заочных соревнованиях, посвященных годовщине ВЧК. Месяц я потренировался из его служебного ТТ, расстрелял 300 патронов. В итоге на соревнованиях я выполнил первый разряд.
В 1950 году меня откомандировали на учебу в Москву – на Высшие курсы работников спорта при ГЦОЛИФКе. А в 1951-м я поступил в механический институт, который в 1953 году реорганизовали, и меня перевели в МВТУ имени Баумана на факультет технологии машиностроения. Тогда же, в возрасте 28 лет, я и начал целенаправленные тренировки в стрельбе.
– Кто был вашим тренером? Каковы первые успехи в стрельбе?
– Наибольшее влияние на мое становление оказал Жгутов Олег Михайлович, заслуженный мастер спорта и заслуженный тренер. Он возглавлял спорткафедру института и тренировал стрелков, и сам еще выступал на высоком уровне. В 1954 году я попал в сборную московского ДОСААФ. В 1955-м я уже на чемпионате Союза был вторым в стрельбе из матчевого пистолета и револьвера, попал в сборную страны.
– На учебе это отразилось?
– Учился я неплохо, но все же по причине длительных выездов на сборы и соревнования пришлось даже брать академический отпуск.
Институт закончил в 1958 году, а защитил диплом в 1959-м.
– Не путаете даты? Ведь с начала 1960-х стрелки сборной уже работали с вашими пистолетами?
– Не путаю. Наши стрелки всегда разбирались в оружии лучше своих зарубежных коллег, и это происходило не от хорошей жизни. Отечественные заводы по сравнению с зарубежными фирмами никогда не были исполнительными в плане удовлетворения конструктивных требований ведущих спортсменов. Это у них на Западе все распределено: одни стреляют, другие изготовляют, третьи ремонтируют. А в начале моей карьеры советские стрелки не имели качественного спортивного оружия, хотя класс тренеров и спортсменов был высок. Когда в 1954 году мы впервые поехали в Каракас на чемпионат мира, непосредственно перед соревнованиями убедились, что с револьвером «Наган» на соревнованиях столь высокого ранга делать нечего. Но спортивное руководство пошло на беспрецедентный, особенно по нынешним временам, шаг: прямо во время соревнований закупило у фирмы «Смит Вессон» два револьвера, из которых тут же наши ребята выиграли командное первенство и установили командный рекорд мира.
Я первое время стрелял из МЦ-2, но постоянно в конструкции что-то переделывал под себя. В 1957 году я задался целью сконструировать новый пистолет.
– На базе МЦ-2 или зарубежных конструкций?
– Я постарался полностью абстрагироваться от какой-либо известной мне модели, так как ее недостатки могли сохраниться и в новом изделии. В первом же изготовленном мною экземпляре все детали, за исключением нескольких стандартных винтов, были выполнены мной самим. По предложению Жгутова проектирование пистолета и стало моей дипломной работой, хотя специализация в институте у меня была совсем другая – технолог. Декан, мягко говоря, удивился, но дал согласие. И я еще поставил условие: выполню изделие в металле.
На защиту я представил три экземпляра нового матчевого пистолета, изготовленного мной в мастерских МВТУ. Для исследования баланса пистолета некоторые детали и узлы были сделаны из дюралюминия, а один экземпляр был полностью стальной.
– И который из них оказался лучшим?
– Конечно, стальной. С ним наш известный стрелок Крехели вскоре рискнул выступить на весеннем первенстве Союза 1959 года и выиграл.
Это было еще до защиты моего диплома. В 1960-м уже в газетах были публикации, упоминающие конструктора Хайдурова. Хотя подобные вещи в то время не афишировались. Назывался мой первенец Х-1-МТ «Бауманец». Позже я в него внес только одно изменение. Впервые подвергалась регулировке не только длина хода спускового крючка, но и величина усилия, а также положение спускового крючка вдоль пистолета, в зависимости от размеров руки стрелка. В том же 1959 году сборной командой было проведено испытание пистолета. Он получил одобрение и только одно замечание по спусковому механизму. Я доработал его – сделал промежуточный рычаг изогнутым для более плавного спуска.
– В современных конструкциях известных фирм плавность хода обеспечивается электроникой.
– У спортсмена всегда должен быть выбор между электронной системой спуска и механической, но мягкой. Электроника все-таки делает пистолет более дорогим и подверженным внешним воздействиям. Электрический спуск впервые использовал в пистолете один американец, ставший призером чемпионата мира в 1964 году, но широкого распространения эта новинка тогда не получила. Фирма «Хемерли» после долгих безуспешных попыток сделать мягкий механический спуск в начале 1970-х и применила электронику.
– Парадоксальная получается ситуация: студент-одиночка делает продукцию по качеству лучшую, чем государственная индустрия!
– Не совсем так. И сейчас на многих западных фирмах оружие для чемпионов выполняется штучно. Правда, на этих же фирмах любую поломку и любой дефект быстро устраняют по первому же требованию клиента. Нашим лучшим стрелкам об этом всегда приходилось только мечтать. Я, в отличие от конструкторов, постоянно занимался эксплуатацией, совершенствовал, экспериментировал. Постоянно пытливо выспрашивал у наших лучших стрелков во время соревнований и сборов нюансы, многие из которых просто недоступны инженерам. В институте я получил хорошие базовые знания, а еще до того имел практику металлообработки. В инженерских коллективах я встречал немало талантливых ребят, но руководили ими, как правило, люди, далекие и от спорта, пришедшие на производство из комсомольских комитетов или еще бог знает откуда.
– Вы от них натерпелись?
– Многие детали конструкции и сборку можно было выполнить только на специализированном производстве – на заводах Москвы, Тулы и Ижевска. Местное начальство интересовали результаты наших стрелков на международной арене постольку-поскольку. Так, один заместитель главного конструктора целых полгода мурыжил меня тем, что постоянно мне говорил: «Так не получится. Это невозможно». Я ему доказывал обратное. И только позже выяснил, что он у меня таким образом вытягивал всю информацию с тем, чтоб потом «отодвинуть» меня от причастности к конечному результату. А я, кстати, эту информацию и не скрывал. Просто мы с ним имели разные понятие о работе.
Многие руководители производства в процессе общения показали абсолютную безграмотность в конструктивных требованиях, но в кабинетных интригах были профессионалами высшего уровня. Так, когда я ставил на производство один из матчевых пистолетов, сначала предполагалось назвать его ТХ-62 (по месту и году изготовления), заместитель главного конструктора настаивал на названии «ТОЗ-135 (конструкции Хайдурова)». Но потом моя фамилия фигурировала только в техническом паспорте первой серии. А некоторые из заводских начальников вообще не верили, что человек в одиночку способен спроектировать нормальное оружие. И они совершенно искренне и без злого умысла советовали мне не замахиваться на многое, а заняться, например, усовершенствованием деревянного пенала для мелких съемных деталей. В то время как конструкцией пистолета мог бы заняться большой отдел конструкторского бюро.
– Со славой, с престижем даже лучших наших инженеров понятно. А как материально стимулировали изобретателей, разработчиков?
– Существовала простая формула вычисления материального вознаграждения: А = 20р х К1 х К2 х К3 х К4.
Коэффициенты К ставились в зависимости от того, как дружит данный инженер с руководством. В итоге премия могла получиться и 20 рублей, и 20 тысяч рублей в ценах 1960-70-х годов.
Когда назначали мне премию за разработку ТОЗ-35, один большой начальник долго думал о размере гонорара. Я сказал, что не могу себе позволить купить автомобиль. Он спросил: а сколько стоит москвич? 3500 рублей? Выдайте 3500 рублей. Машину я покупать не стал, так как на тот момент нужно было детей одеть и обуть.
За разработку Иж-ХР-30 и Иж-ХР-31, которыми добыто много побед на Олимпиадах и чемпионатах мира, нам на двоих с моим напарником Разореновым выплатили 2800 рублей.
Но за разработку и постановку на производство ТОЗ-36 я не получил ни копейки. Изготовление оружия считалось как бы моим хобби, а зарплату я получал как тренер. А ко многим турнирам, например Олимпиаде 1964 года, я готовил сборную как оружейный мастер.
– На многих фотографиях того периода, когда вы выступали за сборную СССР, вы в очках. Это не мешает стрельбе?
– Это заблуждение, что стрелок должен иметь стопроцентное зрение. Помню, выступавший за сборную Калиниченко имел очки минус 4,5 диоптрии и выиграл чемпионат мира 1964 года. Главное, чтобы коррекция зрения была правильной.
– При прицеливании второй глаз нужно прикрывать?
– В подобных вопросах парадоксальная ситуация. В стрельбе, третьем после легкой атлетики и плавания по медалеемкости среди олимпийских видов спорта, до сих пор методические проблемы решаются кустарно. В частности, и на ваш вопрос нет единого ответа. Лично я считаю, что если второй глаз и следует прикрывать, то лишь узенькой полоской, заслоняющей только оружие. Если прикрывать большим кружком, то глаз не участвует в создании устойчивости стрелка и его координации.
Вообще вопрос освещенности тира – большая проблема. На улице диафрагма глаза 1,5 миллиметра, в тире при искусственном освещении – 6–7. При переходе из открытого тира под крышу всегда возникают сложности – результаты снижаются из-за плохой освещенности тира.
– А сложно вам было совмещать конструкторскую работу с тренерской?
– До 1967 года эти два дела я совмещал еще и с собственными тренировками и выступлениями за сборную Москвы, а до 1963 года – и за сборную СССР. Все три рода занятий мне нравились, и одно становилось продолжением другого. Главная проблема – дефицит времени. И по этой причине я один из немногих стрелков, не занимающийся охотой. Последний раз я охотился в 1948 году.
Мой тренерский принцип – строгая индивидуальность подхода к спортсменам. В сборной тренируются, как правило, уже опытные, состоявшиеся в жизни люди. И при работе с каждым подопечным я старался не только смотреть на вопрос с его точки зрения, но и даже использовать соответствующий лексикон, в зависимости от рода занятий этого спортсмена, помимо стрельбы.
– У вас при таком подходе к делу, наверное, за долгие годы преподавательской работы накопился большой материал?
– Публикаций у меня очень мало – за все годы менее десятка на разные темы, включая методику тренировок, технические аспекты оружия и прочее. На моем жизненном пути обычно попадались люди, которые делали одно из двух: либо много работали практически, либо много публиковались. Таких, которые успешно совмещали первое и второе, я почти не встречал. И я не исключение.
– Над чем сейчас работаете?
– Основная работа – оружие. Я тренер-инженер РОСТО. Помимо основной моей работы я в 1986 году закончил разработку пневматической винтовки для начинающих. Веду переговоры насчет внедрения ее в производство. Но об этом можно отдельно писать детективы или сатирические повести.
– Чем плоха всем нам знакомая массовая пневматическая винтовка Иж-38?
– Самое главное тем, что у нее переламывается ствол. Стрельба лежа – основа обучения. Можно себе представить, как спортсмен при этом будет каждый раз переворачиваться на бок или на спину, чтобы переломить ствол? У моей винтовки взведение пружины производится боковым рычагом при неподвижном стволе.
– Вас приглашают на работу в ведущие западные фирмы?
– Приглашали в «Файнверкбау» в 1969 и 1975 годах. В те годы принять приглашения было, конечно, нереально. Приглашали представители «Вальтера» в 1993 и 1994 годах.
– Какой оклад предлагали? И почему вы не приняли приглашение?
– В том то и дело, что предлагали «300 марок за день консультаций». У меня закралось сомнение: ну, поработаю я на них месяц, они вытянут из меня все нюансы (а иначе зачем я им нужен?!). А потом распрощаемся. Но главная причина отказа – то, что наши сборники будут потом за валюту покупать за границей оружие с моими разработками, да еще платить громадную пошлину за ввоз в Россию. А в первую очередь технические новинки будут попадать в руки нашим соперникам. Для меня это неприемлемо. Я всегда считал себя патриотом. И я не вижу непреодолимых препятствий к изготовлению лучшего оружия на территории России. Главное – преодолеть равнодушие некоторых людей, отвечающих за наш спорт и за нашу промышленное.
