В Москве выступил один из ведущих мировых дирижеров и один из самых известных музыкантов, генетически и культурно связанных с Россией — Семен Бычков. Маэстро, которого привычно видеть за пультами главных оркестром и оперных театров мира, выступил в ансамбле с Академическим симфоническим оркестром Московской филармонии, и этот союз корреспондент «Труда» нашел хоть не лишенным внутренних трений, однако все же пришедшим к желанной гармонии.
Бычков — воспитанник Ленинградского хорового училища и ученик главного питерского педагога-дирижера Ильи Мусина (у него же учились Одиссей Димитриади, Арнольд Кац, Владислав Чернушенко, Юрий Темирканов, Василий Синайский, Валерий Гергиев, Теодор Курентзис), уже 38 лет живущий на Западе (в последнее время — в Америке). Заполучить такого гастролера — честь для Московской филармонии.
Понятно, что русская музыка для дирижера российского происхождения — одна из основ репертуара. И вполне закономерно, что все первое отделение нынешнего московского концерта оказалось связано с фигурой Шостаковича — композитора ленинградской школы, тем самым вдвойне родного Бычкову.
Для затравки гость ознакомил нас со взглядом на личность Шостаковича современного немецкого композитора Детлева Гланерта — прозвучала
Тем большим совершенством формы и глубиной тем поразил Первый виолончельный концерт Шостаковича, исполненный в ансамбле с молодым немецким солистом Йоханнесом Мозером. Этого музыканта наша публика хорошо знает: в 2002 году он стал сильнейшим в соревновании виолончелистов на Конкурсе имени Чайковского. Прошедшее десятилетие ничуть не убавило в Йоханнесе страсти, а мастерство только отточило. При точнейшей технике Мозер обладает замечательным чувством кантилены, звук его виолончели певуч, ярок и глубок. Мне кажется, между дирижером и солистом существовало полное взаимопонимание.
Чего не скажешь о взаимоотношениях дирижера и оркестра. Особенно «драматично» сложилось исполнение Второй симфонии Брамса. В первой части этой изумительно теплой и доброй, словно ласковый весенний воздух альпийских лугов, музыки оркестр никак не желал «склеиваться» в единое целое, разные группы звучали словно сами по себе, и звучание это скорее напоминало трущиеся в движении увесистые валуны, чем слияние легких воздушных потоков. Шанс приостановиться и задуматься, предоставленный медленной второй частью с ее типично брамсовскими контрастами благородной сдержанности и редких, но мощных эмоциональных выплесков, пошел на пользу оркестру, в нем появилось больше слитности. Шутливая третья часть, неожиданно «славянская» по мотивам и чем-то даже похожая на жанровые сценки Чайковского (а ведь эти композиторы друг друга здорово не любили), добавила оркестрантам живых чувств, и к стремительно летящему финалу коллектив наконец собрался в единый звуковой организм, завершивший симфонию ослепительным ре мажором.
Картину дополнили два биса: виолончельный — зачаровывающая своей скромной красотой сарабанда из виолончельной сюиты Баха и оркестровый — любимая всеми дирижерами мира медленная вариация из цикла Эдуарда Элгара «Энигма». Поблагодарив гостя за этот ожидаемый подарок (по частоте исполняемости в качестве бонуса этот фрагмент уступает разве что венгерским танцам Брамса), обозреватель «Труда» пожелал ему в следующий раз исполнить и какую-нибудь вариацию повеселее — ведь в чудесном цикле Элгара их 12, не считая самой темы.
