Как только не делили искусства, пытаясь ранжировать творчество! По эпохам, жанрам, материалам... Если краски на дереве — это станковая живопись, то есть картина, а если на стене — то фреска, монументальное искусство. Такому формату глаз радуется, душа гордится: вон что наши художники могут! А те десятки набросков, которые предшествовали созданию знаковой работы, почти никто не видел и в памяти не удержал. И невдомёк современникам, что спустя века музей дорого даст за такие листочки.
Но даже и этим драгоценным эскизам судьбой часто назначено томиться в запасниках. Лишь изредка им удаётся выйти к массовой публике, хотя теперь уже и она научилась понимать, сколь важны и ценны такие произведения — зачастую неброские, но созданные на одном дыхании, позволяющие понять ход мысли мастера. Или, увы, не вышел шедевр: нередко финальное воплощение, доведение картины «до совершенства» оборачивается тем, что свежая идея высушивается, краски блекнут, очертания принимают академическую жесткость...
Об этих драмах творчества, о поисках в создании вольных, спонтанных работ рассказывает проект Еврейского музея и центра толерантности «Маленькое» искусство«. Вобравшая 130 экспонатов из лучших собраний России выставка объединила столь разных авторов, как Павел Федотов и Василий Поленов, Илья Репин и его ученик Борис Кустодиев, Исаак Левитан и Валентин Серов, Константин Сомов и Михаил Ларионов. Диапазон велик: от середины XIX века почти до наших дней. Классики авангарда 1920-х и «тихого искусства» 1930-х уступают дорогу нашим современникам. Трудно забыть чёрно-белый рисунок Петра Митурича с ветхим забором и колодцем: вникнув, узнаешь, что через эти открытые ворота только что вынесли гроб Велимира Хлебникова. Похоронив друга, умершего на его руках в новгородской деревне Санталово летом 1922 года, художник нашел в себе силы оставить поразительные документы — зарисовки поэта на смертном одре, ограду его последнего пристанища.
Как сильно этот фрагментарный вид села отличается от спокойных, почти благостных пейзажей с закатом над городом или яблонями в цвету, которые мы наблюдаем в работах рядом. Экспозиция в анфиладе, специально выстроенной архитектором Кириллом Ассом, и похожа больше на частную коллекцию, хранимую в квартире с дальними закоулками, чем на «статусную» выставку. Даже развешены экспонаты, скорее, как в старом доме. Ведь теперь принято вешать картины в один ряд, на уровне глаз посетителя, а шпалерная развеска считается пережитком. Хотя в музее, созданном в Бахметьевском гараже, который построил великий зодчий Мельников, часто прибегают к такому «архаизму», экономя место и заодно приобщая зрителя к прежней моде.
Здание эпохи авангарда выглядит символичным, пусть временным, пристанищем для подборки работ авангардистов, удачно найденных куратором Марией Гадас. Кстати, здесь на равных с именитыми государственными собраниями представлены частные коллекции. Рисунки Казимира Малевича, его учеников и последователей Николая Суетина, Ильи Чашника, Павла Басманова достойны Третьяковской галереи или ГМИИ имени Пушкина. Но официальные площадки, в силу подчинения советскому истеблишменту не всегда могли сформировать полноценное собрание русского авангарда.
Таким мастерам, как Репин, Врубель или Сомов, везло больше, но и они тут предстали в нежданном аспекте. Вот фигура Льва Толстого ухвачена почти со спины неугомонным Репиным, практически не расстававшимся с карандашом. А вон лицо Марии Якунчиковой — промелькнувшей, как комета, совсем недолго прожившей свояченицы Поленова. Увы, ни богатство, ни красота, ни санатории в Швейцарии не спасли от чахотки, унесшей молодую и талантливую мать семейства. Недавно Третьяковка показала персональную выставку художницы, но ее тонкий трепетный облик мы запомним благодаря маленькому портрету кисти Врубеля, шедевру «маленького искусства».
Постепенно небольшие холсты, рисунки, статуэтки погружают нас в «большую» историю искусства. Мимолётные наброски, крошечные картины — порой изысканные вещицы, намеренно созданные в таком формате (кто-то называет их миниатюрами, но это неточно, так как обозначает совсем иной жанр). Так, используя лупу и тонкие кисти, работал признанный мастер мини-пейзажей, любимец Павла Третьякова — Иван Похитонов, живший по преимуществу в Европе. «Чародей!», — писал о нем Репин, знавший толк в секретах ремесла.
В других случаях это осколки плана переустройства мира, мечты авангардистов. Увы, на родине авангарда его творцы не смогли реализовать свои замыслы и возможности. Хорошо, если вообще уцелели, сидя в коммуналке над какими-нибудь эскизами для театра. Некоторые художники попали в жернова репрессий, а те перемололи самых талантливых. Скромный натюрморт Веры Ермолаевой заставляет вспомнить о трагической гибели этой соратницы Малевича, яркой фигуры ленинградской арт-сцены 1920-30-х годов, «конструктора» детской книги. А с декабря 1934, когда раскрутилось «кировское дело», — узницы сталинских застенков, расстрелянной в лагере под Карагандой.
Настроение выставки светло-элегическое, однако экспонаты то и дело возвращают нас к печальным страницам истории. В «камерном» (неслучайна ассоциация со словом «камера») разделе поражают крохотные рисунки Михаила Соколова, созданные тюремной больнице на листочках курительной бумаги в размер спичечного коробка. Нежные миниатюры уносят автора в дальнюю даль, в ирреальный мир галантного века — словно и не замечал он лагеря и неволи. Хотя сколько труда им потрачено, только чтобы раздобыть краски! Сажа, зубной порошок, тертый кирпич, зелёнка сошлись на палитре «бедного» искусства русской тюрьмы, пронесенной сквозь ХХ век.
