В издательстве «АСТ» вышел новый роман Юрия Полякова «Любовь в эпоху перемен». Как автор знаковых перестроечных повестей 80-х, выросший за 30 лет в убежденного государственника, смотрит сегодня на то бесшабашное время? Какую эволюцию проделали другие его тогдашние единомышленники? И почему в оценке писателем нынешних действий власти звучит гораздо больше критических нот, чем еще год назад? Об этом – наш разговор накануне презентации романа на Московской международной книжной выставке-ярмарке.
– Юрий Михайлович, что это вдруг вас «вернуло» на три десятилетия назад?
– Тут такая история. Мне захотелось написать рассказ в бунинской традиции о том, как человек, уже «едущий с ярмарки», вспоминает свою давнюю утраченную любовь, которая теперь ему кажется самой главной в жизни. Однако я не постмодернист и тем более не автор «Большой книги», а реалист и, кстати, обладатель золотой медали премии имени Ивана Бунина. У моих героев всегда есть биография, профессия, родные и близкие. Они не трансцендентальные бомжи и живут не на виртуальной Рашке-помойке, а в нашем вполне реальном Отечестве со всеми достоинствами и недостатками. Герои моего нового романа – журналисты. Мне давно хотелось написать о людях этой профессии, накопилось много наблюдений, идей… Я ведь сам в журналистике с 1975 года, когда стал внештатным корреспондентом «МК».
В центре романа судьба редактора еженедельника «Мир и мы» («Мымры») – Гены Скорятина. А поскольку его давняя любовь, о которой он вспоминает, случилась в 1988 году, то действие разворачивается в двух временных пластах: тогда и теперь (конкретно – в 2013 году, когда я начал вещь). 1988-й – разгар перестройки, ее переломный момент. Только что в «Советской России» вышло ярко-упертое письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами!», Александр Яковлев мутно и анонимно ответил ей в «Правде», шли споры, можно так жить или нельзя, куда нам девать Сталина, что нужнее – социализм с человеческим лицом или капитализм с его сладким гниением. И чем больше я погружался в то время, перечитывая тогдашнюю прессу, расспрашивая людей, тем яснее понимал, что коснулся темы, которая нашей литературой, кино, театром практически обойдена. Имею в виду не дежурную мифологию о перестройке, а ее оценку с точки зрения сегодняшнего времени. Почему Андреева предвидела крах перестройки? А кем на самом деле был Яковлев, чью волю выполнял? Что двигало Горбачевым – он реализовывал программу или просто поспевал за своим языком? И, как у меня часто бывает, рассказ начал разрастаться в повесть, а повесть – в роман. Мой герой в 1988 году – смелый молодой журналист, лезущий на рожон, а потом он прошел вместе со страной крушение СССР, пережил лихие 90-е, ельцинизм, а в путинской России стал редактором задиристого либерального издания, принадлежащего беглому олигарху «Кошмарику». И уже никаких моральных табу, тормозов, никаких иллюзий насчет свободы слова, для этих людей она – то же самое, что «Отче наш» для попа-расстриги.
– Удалось вам открыть, кто управлял Горбачевым, Яковлевым и пр.?
– Я же не политолог, а тем более – не криптолог. Я художественный писатель и могу лишь честно и, как мне кажется, достаточно объективно нарисовать картину, и не я виноват, если у читателя складывается убеждение: то, что мы тогда считали спонтанным порывом, оказалось тщательно подготовленным мероприятием. Люди, которые, как мы полагали, болели о судьбах России, на самом деле решали свои вопросы, а потом многие из них наплевали на страну и уехали подальше на ПМЖ, откуда теперь говорят нам разные гадости, как дочки Горбачева и Гайдара. Задел я и еще одну табуированную тему: извечную борьбу в интеллигентской среде между либерально-космополитическим и консервативно-почвенническим направлениями. Есть даже глава «Отказники и лабазники». Думаю, многие разозлятся.
– Можно сказать, что это ваш сегодняшний ответ себе самому тогдашнему, автору хлестких повестей 80-х «ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа», «Апофегей»?
– Безусловно. Своего рода полемика писателя Полякова, отпраздновавшего свое 60-летие, с писателем Поляковым, только-только отметившим 33-летие. Кстати, я в романе и себя достаточно иронически изобразил, эдакий живчик ускорения, воплощающий то самое наивное самообольщение, неколебимую веру в завтрашний день только потому, что он завтрашний. В этой книге, думаю, многие узнают себя, начина с отцов Державы и грандов гласности. Подозреваю, это не улучшит моих с ними отношений.
– Наверное, не очень весело писать книгу с отрицательным главным героем?
– Я не сказал бы, что Скорятин отрицательный, скорее он «плохой-хороший человек», а такой типаж характерен для отечественной литературы. Как чаще всего бывает в жизни, в нем всего перемешалось – приспособленчества и таланта, благородства и подлости. За свои победы он платил ту цену, какую с него требовало время. Но роман написан в традициях моего гротескного реализма, т. е. – с иронией.
– Вы сказали о разделенности тогдашней интеллигенции на лагеря. А сегодня российская литература более едина в своем потоке?
– К сожалению, разделение только усилилось. Прежде всего, колоссальный разрыв по уровню профессионализма. У нас сегодня рядом с действительно серьезными авторами гомонит туча ПИПов – персонифицированных издательских проектов. Одни делают свою ювелирную литературную работу, другие клепают на конвейере одноразовую книжную бижутерию. Почему-то именно ПИПы в основном и резвились на книжной ярмарке на Красной площади. Второй водораздел связан с системой ценностей. Одни опираются на русскую консервативную мысль, другие – на западные постмодернистские модели, а вместе с ними заимствуют пренебрежительно-скептическое отношение к стране, подарившей им великий язык. И там, и там есть люди более и менее одаренные. Ни космополитизм, ни патриотизм сами по себе успеха на литературном поприще не приносят. Успех приносит талант.
– Когда посмотришь на то, что у людей в руках в метро, усомнишься в ваших словах. Широкой публике, подозреваю, эти споры между направлениями не очень интересны, она читает массовое коммерческое чтиво.
– Это как в науке. Работают 30-50 лабораторий, и только одна-две совершают прорыв. В 30-е годы в СССР работали сотни писателей, они пребывали в сложных отношениях, полемизировали, ругались, а то и строчили доносы на коллег. Из всего этого многообразия имен по большому счету осталось не больше десятка – Шолохов, Алексей Толстой, Леонов, Булгаков, Ильф и Петров, Катаев… Ну, вы сами можете продолжить. Перестройка в этом смысле дала очень мало. Работая над романом, я много перечитал, пересмотрел… 90 процентов из того, что в ту пору увлекало людей, сейчас читать просто невозможно. Политическая острота ушла, а художественности, оказывается, и не было. Плохая литература устаревает мгновенно, хорошая живет долго, великая – вечно.
– Но все-таки один-два гения где-то рядом с нами сегодня ходят?
– Эпоха, которую мы доживаем, – это все еще эра Русской революции. Никто не знает, кого предпочтет время. Почему из двух, равнозначных для современников авторов одного потомки забывают, а второго зачитывают до дыр? Почему останки одних праведников нетленны, а кости других не отличишь от грешного праха? В 60-е, когда начинал Владимир Богомолов, и даже в 70-е, когда он написал роман «В августе сорок четвертого», мог ли кто-то подумать, что именно он станет самым читаемым писателем-фронтовиком? Премии дают за одни книги-фильмы, а читают-смотрят потом другие. Каким улюлюканьем встретили картину «Москва слезам не верит»! Говорили: что за дурацкий гибрид любовного романа с производственным! Итог известен.
– Прежде все-таки была хотя бы одна объединяющая фигура – Солженицын.
– Солженицын, извините, никогда не был объединяющей фигурой. Наоборот, разъединяющей. Не случайно его похороны оказались на редкость малолюдны. Шолохов почти сразу уловил: автору «Денисовича» собственная писательская судьба дороже судьбы Отечества. Солженицын отомстил – гальванизировал старую сплетню о том, что «Тихий Дон» – плагиат. Кстати, писатель, призывавший жить не по лжи, даже не подумал извиниться, когда была найдена, наконец, рукопись первой части «Тихого Дона» и даже злопыхатели признали свою неправоту. Сейчас парадоксальная ситуация: если власть в советский период с Солженицыным боролась, то теперь насаждает, как картошку. Мне всегда больше нравились дикорастущие писатели.
– Год назад вы были полны энтузиазма: Россия встает с колен, мы вернули Крым, твердо заявили свои права в мире… Но что изменилось в реальной жизни людей? Стало ли меньше коррупции, больше ли власть прислушивается к гражданам?
– Это два разных вопроса. От советской уравниловки через ельцинскую растащиловку мы оказались в ситуации, которую я бы назвал «шариковщина наоборот». Отобрали у всех и поделили между немногими. Я вернулся из поездки по Русскому Северу, целые города не имеют магистрального газа. «Сила Сибири», где ты? На Соловках совсем абсурд: ни одного банковского автомата, хотя это объект ЮНЕСКО, большой туристический поток… Монетаристы, в чем дело? Почта наглухо закрыта, так как за восемь тысяч в месяц люди работать отказываются. А интересно, какое жалование у нашего главного почтмейстера? Я бы эту сумму прописью вывесил у входа в каждое почтовое отделение! Меня тревожит нездоровая социально-нравственная атмосфера в стране. Так и хочется спеть нашей осоловевшей элите: «Потому что нельзя быть на свете богатой такой!»
Но возвращение отторгнутых территорий – другое дело. ФРГ в среднем стала жить хуже после слияния с Восточной Германией. Однако почти никто там не говорит: не надо было воссоединяться. А вот почему власть никак не разберется с тем, чтобы наши огромные ресурсы использовались на благо всего народа, а не для обогащения немногих и вывоза денег за границу, я не понимаю. Почему у нас патриотизм заканчивается там, где начинается прибыль?
– Несколько недель назад я попал на территорию ЗИЛа, зрелище потрясло. Великий в прошлом завод стоит наполовину разрушенный, пустой, будто туда кинули нейтронную бомбу. Понимаю, заводы нынче из столиц выводят. Но не губят! Как можно было это распродать, разворовать?
– Я помню это циклопическое предприятие кипящим, работающим, многолюдным. У нас на ЗИЛе были дни советской литературы году, кажется, в 1981-м… Теперь там построят элитное жилье, недоступное обычному работяге, а раньше, между прочим, управленцы и рабочие жили в одном доме, построенном заводом. Теперь у первых жемчуг мелок, а у вторых щи пустые. Что, управленцы стали лучше – потому высоко оплачиваются? Не заметно, по-моему, наоборот, управленческий корпус деградирует. Кто виноват? КПСС тоже не любила каяться, тем не менее, где-то раз в 10 лет, как змея, сбрасывала старую шкуру, по-советски неловко признавала ошибки, допустим, на съездах, где критиковали курс предыдущих персонажей. А сейчас? Мы провозгласили импортозамещение. Чем замещать-то? Погибли целые отрасли. Однако я ни разу не услышал, почему это случилось, почему завозят израильскую картошку, а свою не сажают? Кто конкретно виноват? Нет имен. Какая-то атмосфера глухого сообщничества! По ТВ выступает представитель Следственного комитета: «Мы наконец-то после двух лет кропотливой работы установили владельцев Домодедовского аэропорта, которые виноваты в том, что стал возможен теракт, знаем их имена и накажем!» Долгонько что-то! Ну, думаю, зато сейчас узнаю имена и явки. Нет, не назвал. Глаза спрятал. Если ощущение неприличного сообщничества казначеев и казнокрадов возникло и у меня, человека, традиционно лояльного к власти, то что же должны чувствовать люди, к ней традиционно нелояльные?
– Да, тон нашего разговора явно отличается от прежних бесед. Не думали ли, как многие писатели сегодня, уйти от неприглядной действительности в биографическую тему?
– Уходя от современности, уходишь от искусства. Но вы угадали, я потихонечку собираю материал к жизнеописанию Николая Лескова для молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей». Это единственный из писателей первого ряда, о котором в ЖЗЛ никогда не выходило книг. Ни одной! Как и о его современнике, императоре Александре III, хотя о других писателях и царях выпущено по две, по три монографии. Лесков – очень сложная, во многом замолчанная, оболганная фигура. Материал собирается трудно. Я писатель, а не скоросшиватель. Чем глубже погружаюсь в лесковскую тему, тем яснее, какую огромную работу надо проделать, чтобы не стыдно было стоять на одной полке с «Мольером» М. Булгакова, «Тютчевым» В. Кожинова, «Алексеем Константиновичем Толстым» Д. Жукова.
– Вы найдете увлеченного единомышленника в лице композитора Родиона Щедрина. Он уже три оперы по Лескову написал, а «Левша», который недавно поставлен в Мариинском театре, просто хватает за сердце горькой русской тоской за то, как Россия обращается со своими собственными сыновьями. По сути это ведь не только о Левше, но и о самом Лескове…
– Обязательно послушаю. В сентябре в Петербурге я председательствую в жюри Первого фестиваля русской комедии, который пройдет в театре имени Акимова. Пригласили меня как комедиографа, чьи пьесы широко идут в России и за рубежом, держатся в репертуаре десятилетиями. Сейчас Театр сатиры начал репетировать мою новую, острую комедию «Чемоданчик». Она как раз о том, про что мы с вами говорим. Кстати, один из персонажей – президент РФ. Давайте этой деталькой пока и ограничимся, чтобы не лишать зрителя удовольствия.
– А что с кино?
– Вышла экранизация моей давней повести «Апофегей», режиссер Станислав Митин, а я соавтор сценария. Вторично экранизирована повесть «Небо павших», режиссер Валентин Донсков. Снят Михаилом Мамедовым 6-серийный фильм по роману «Грибной царь» с Александром Галибиным в главной роли. С тем же Митиным, моим давним другом и соавтором, пишем сценарий по моему роману «Гипсовый трубач». Сергей Никоненко хочет поставить на студии имени Горького комедию «Московское сафари» по мотивам моей комедии «Халам-Бунду». Я не пишу безотходные сценарии, как, скажем, Юрий Арабов, я не вхожу в пул «Золотого орла», «Кинотавра», «Золотой маски»… Однако тот же «Апофегей» имел один из самых высоких рейтингов среди игровых телефильмов на канале «Россия».
– Вы сказали, что были на севере и вообще много ездите. Каковы главные положительные и отрицательные впечатления?
– Прежде всего – удручающая неравномерность развития регионов и уровня жизни. Одни выкачивают средства из страны и тратят их на роскошную жизнь за бугром. А чуть отъедешь от Москвы – видишь, как другие живут в разрухе. Много зависит от конкретных руководителей. Недавно был в Переславле-Залесском. Там усилиями патриотически настроенных предпринимателей создан замечательный культурно-этнографический, познавательно-развлекательный центр. А с другой стороны – еду по Егорьевскому району, захожу в храм – прекрасное здание, роскошный классицизм: в будущем году церкви исполнится 200 лет. Но с реставрацией и конь не валялся. Молодой батюшка, интеллигентный, музыкальное училище закончил. Спрашиваю: «А разве вам патриархия или епархия не помогают?» Он глаза отводит: жаловаться на священноначалие нельзя, а врать не хочется – Спаситель не велел. Я летаю на мои премьеры. Прилетаешь, и по состоянию аэропорта и дороги в город сразу понятно положение дел в губернии. Побывал в Белгородской области – просто другая страна: продумано, аккуратно, чисто – все для блага человека. В Пензе построили роскошные театр и областную библиотеку… А переберешься в соседнюю область, березы те же, но и такое впечатление, что оттуда недавно ушли оккупационные войска, прихватив все ценное и взорвав коммуникации. В нашей стране кадровый голод, даже – голодомор. Где она, президентская кадровая тысяча? Кажется, рассосалась без следа и результата. У настоящего чиновника должна быть в голове государственная завитушка. Летаю – и вижу, вот у этого мэра она есть, у этого и головы-то нет. Но работает на пользу себе и своим отдаленным потомкам. Благо конфискации имущества у нас нет и не предвидится.
– Тема памятника князю Владимиру, казалось бы, отвлеченная, неожиданно стала горячей. Что, у нас более жизненных проблем и тем для споров нет?
– Споры вокруг памятника равноапостольному князю Владимиру мне не понятны. Он крестил Русь. Москва - столица Великой Руси. Памятник ему давно должен был стоять в первопрестольной, а не только в Киеве. Где стоять? На лучшем месте. Увы, вне конкретного политического интереса у нашей власти почти нет монументальной стратегии на общенациональном уровне. Отсюда, наверное, и недоумения, даже протесты. С другой стороны, наша интеллигенция протестует, только когда что-то идет вразрез с ее мифологизированной картиной мира. Если, скажем, власть захочет вернуть Дзержинского на Лубянку, сами понимаете, визгу будет столько, будто режут стадо свиней. Но вдруг, никого не спросив, между делом поставили памятник Ростроповичу. Я не против Ростроповича, он всемирно-брендовый виолончелист, но сразу вопрос: а где памятник Георгию Свиридову, которому в этом году исполнилось бы 100 лет? Наверное, он сделал для нашей музыки не меньше Ростроповича! Или вот: назвали улицу именем Высоцкого после того, как Алексей Венедиктов попросил об этом в прямом эфире президента. Оперативно сработали! А где же улицы Вертинского, Улановой, Аполлона Григорьева? Где, наконец, площадь Ивана Калиты – отца Московского чуда? Сколько говорено-переговорено. Ни с места! Выходит, чтобы тебя услышали, надо на «Эхе Москвы» работать? Недавно смотрю: плывет теплоход – опять-таки «Ростропович». А где «Михаил Глинка»? Там же, где «Композитор Римский-Корсаков»…
– Может быть, и они есть.
– Возможно. Но я ни разу не видал. Не должна культурная политика страны зависеть от активности наследников и нахрапистости просильщиков. Не важно, бегал ли «смеживший очи гений», как Ростропович, по Белому дому с «калашом», важно, какой вклад он внес в развитие отечественной культуры и упрочение Отечества. О втором условии как-то стали забывать и даже укоренилось мнение: если деятель не пободался с Державой, то, вроде бы, и увековечивать его как-то неловко. Не набузил на памятник. А потом из-за кремлевской стены смотрят на Болотную площадь и удивляются: за что?
А за то, что правая рука не ведает, что творит левая…
