Уход Ирины Александровны Антоновой для многих — как закрытие звездных врат эпохи, и потому люди, хотя бы немного к ней приближавшиеся в разное время, начали тут же вывешивать в Сети свидетельства былых встреч, цитировать ее, будто пытаясь задержать на этом последнем пороге. Так бывает не всегда, когда уходят великие. Чаще дистанция между ними и остальными смертными так велика, что всякое панибратство, даже в деталях, неуместно. А тут есть ощущение ухода человека, близкого тебе лично. Откуда оно взялось и почему так долго живет?
Хочу рассказать о подсмотренном случайно, что не могло войти ни в одно интервью с ней, хотя сделала я их несколько. Больших, как поясные портреты.
1986 год, лечу во Франкфурт. Еще до входа в салон самолета приметила двух женщин. Молодую и пожилую. Обе притягательные. Ну с молодой, балетного вида, все понятно. А пожилая — очень элегантная, безукоризненная, в распахнутом черном кашемировом пальто, с подсиненными седыми волосами, глаза живые, как угли. Стала за ними наблюдать, держала постоянно в поле зрения. Они заказали бутылку коньяка, беседовали не спеша. Мне в какой-то момент сделалось дурно, и сосед вызвал стюардессу. А пожилая дама потянулась ко мне через сиденье со стаканчиком. «Выпейте, — сказала, — надо сосуды расширить. Я все время с мамой это практикую».
Пожилая дама запомнилась, у меня отличная память на лица. Тогда еще не было понятия «медийные лица», во всяком случае они, эти лица, не мелькали из каждого утюга. А как только я ее впервые по ТВ увидела, сразу узнала в ней ту интересную пассажирку. Вот, оказывается, кто она — директор Пушкинского музея изобразительных искусств, Ирина Александровна Антонова.
Познакомила нас Татьяна Назаренко, ныне академик живописи. Ну как познакомила... Сказала: вот, мол, Ирина Александровна, а это такая-то... Журналистов на орбите Ирины Александровны к тому времени уже крутилось много. Однако сама она в одном из интервью вдруг вспомнила, что шла я вкупе с Назаренко, и сказала: «Мне нравится ее эпатажный стиль. Короткие блестящие платья, челка эта... Несдающаяся!» И крупица по крупице, когда не говорила о высоком, отвечая на вопросы, она сообщала и о себе какие-то очень интересные детали. Что, например, у нее спина широковата, так как в детстве слишком много плавала — это было в Германии, где она жила с родителями. В другой раз, рассказывая об обожаемой ею балерине Екатерине Максимовой, вдруг спросила: «Вы замечали, какие у нее большие руки? Так это странно при такой хрупкости» В третий раз обратила внимание на мою брошку: «Старинная, австрийская, полагаю?» Я сказала, что купила ее на блошином рынке во Фрайбурге.
Но вообще-то все эти дамские штучки, которые потом можно долго смаковать, ее не особо занимали. Однажды какая-то накладка произошла: каталог (шикарный, можно сказать, штучный) и билеты на открытие выставки по ошибке передали другому человеку, я ужасно расстроилась, не могла этого скрыть. А она вдруг рассмеялась: «Ну это такая ерундистика! Стоит ли из-за этого расстраиваться».
И вот уже после нескольких «поясных портретов», после интервью, где Антонова рассуждала о разделенной коллекции Щукина, о том, что Пиотровскому правильно было бы часть коллекции из Эрмитажа вернуть, она вдруг на меня взяла да и обиделась. В разговоре я позволила себе легкомысленное выражение про свою собеседницу: мол, вы же уже не на ярмарку едете, а с ярмарки (это в 88 лет!). А она взвилась, не дала договорить: «Ни с какой ярмарки я не еду. У меня куча планов, проектов впереди!» И отвернулась. Я решила, что отношениям конец. Но когда мне было поручено привести Антонову на важное редакционное торжество, она сразу откликнулась, лишь извиняющимся голосом сказала: «Только не к началу и ненадолго, хорошо?» Ирина Александровна была в США и возвращалась оттуда как раз в этот день. В ее-то возрасте после такого перелета! Но Ирина Александровна пришла. Ну и кто тут с ярмарки?
Во время церемонии, склонившись к моему уху, спрашивала: «А это кто?» Внимательно выслушивала комментарий. Потом мы уехали. По дороге она попросила шофера притормозить возле магазина, сказала, что хочет купить филипповских булочек для сына Бори, он их любит. «Сколько надо, я схожу», — сказал шофер. И когда он ушел, она вздохнула: «Вы же знаете моего Борю. Он жив, пока жива я. Вот трагедия: знать наизусть всего «Евгения Онегина» и не мочь самому открыть дверь».
Ирина Александровна была закрытым человеком, этим объясняется и то, что в своих интервью она вымарывала то, что ей казалось на данный момент ненужным. Будь то про искусство или про семью. Это уже после ее отстранения от директорства, которое вся страна восприняла как личное оскорбление (несколько часов Антонова просидела в приемной у Владимира Мединского, тогдашнего министра культуры) и утешительного назначения ее президентом музея, она стала откровеннее в своих интервью. Владимиру Познеру, например, сказала, что, встретив Бога, непременно спросила бы, за что он ее так наказал (имея в виду сына). Хотя в одной из наших бесед она призналась: «Я вас, наверное, разочарую, но в Бога я не верю».
У нее при всей ее успешности и мировой славе разочарования, конечно, были, и она этого не скрывала. «Знаете, с чем я ухожу на тот свет и что меня огорчает? Ужасное несовершенство человека. Он способен на все: закрыть своим телом амбразуру, совершить невероятное открытие, забраться куда угодно. А добра в нем мало».
С этим и ушла.
