Фестиваль «Новый европейский театр» достиг своей кульминации: в Москве выступил самый знаменитый из театров-гостей — берлинский «Шаубюне ам Ленинер плац». Сказать, что два его спектакля встретили горячий прием — значит дать лишь самое приблизительное представление об атмосфере события.
Оба спектакля едины в их типично немецкой экономности средств. Хотя резко контрастны по «музыкальному» параметру: если над скромной дуэтной партитурой «Дыхания» можно было бы поставить знак «пианиссимо», то «Тартюф» проходит на брутальном «фортиссимо».
Тандем британцев — драматурга Дункана МакМиллана и режиссера Кэти Митчелл — известен своим интересом к теме «человек в экологически проблемном мире». Не к лозунговой стороне вопроса, не к «гринписовщине», а именно к существованию человеческой личности в обществе, которое больше разрушает природу, чем помогает ей восстанавливаться. В спектакле «Дыхание» на сцене... впрочем, сцены как таковой нет, просто перед зрителями два куба, на которых два человека, Он и Она (Кристоф Гавенда и Дженни Кениг), безостановочно крутят педали стоящих на месте велосипедов, так же безостановочно, в лихорадочном темпе перебрасываясь репликами. «Можно я обниму тебя?» — «Что, прямо здесь, в ИКЕА?!» — «Может быть, нам все же родить ребенка?» — «И увеличить на десять тысяч тонн количество углекислоты, которое нужно для поддержания одной человеческой жизни?» — «Хочешь поговорить об этом?» — «Считаешь, все же нужно сделать аборт?» — «Боже, откуда эта кровь?!»...
.jpg)
Луиза Вольфрам пытается объяснить московской публике, как это непросто - играть, находясь на отвесной стене. Фото автора
Так, из реплик, из микроситуаций, из беспрестанных вопросов, на большую часть из которых не следует ответов, складывается траектория неврастенической любви двух интеллектуалов, где чувство постоянно подвергается атаке ядовитой рефлексии. Все же решились родить, но как в постоянной гонке соблюсти гармонию с требованиями природы? Выкидыш... Он увлекся другой... Но и с Ней не порвал... У них сын! «Дай подержу его, он такой красивый»... Темп реплик не уменьшается, но скачки во времени все дальше. Мальчик вырастает, он уже взрослый. Родители живут порознь, лишь изредка общаясь и узнавая, что Она защитилась, Он занялся проблемами электроники... Мелькает Его фраза: «Ничего, это обычное для моего возраста лечение...» Актер впервые останавливает педали, свет над ним гаснет. Она еще какое-то время говорит в одиночестве: «Я перестала вытирать пыль... Сын злится... Больше не смотрю новости, кругом пепел... Мне не хватает разговоров с тобой... Сегодня хорошая погода, захотелось прийти к тебе, принести цветов... Не знаю, сколько еще смогу приходить...» Ее свет тоже гаснет. Жизнь прошла, так и не дав этим двоим ясного ответа на вопрос о ее смысле.
«Тартюф» кубистичен даже в еще большей степени, чем «Дыхание»: здесь кубов не два, а только один, и это минус-куб, куб-выемка на середине высоты совершенно черного задника, вынесенного навстречу зрителю, и именно в этом кубе происходит действие пьесы Мольера (сценограф Олаф Альтманн). Все здесь явно управляется Тартюфом. Когда этот антигерой появляется, ящик с актерами слегка накреняется. Чем крепче пришелец прорастает в семейство-жертву, тем круче наклон. В момент приставания к жене хозяина поворот уже достигает 90 градусов, и незадачливому супругу (Инго Хюльсманн) приходится висеть в раскоряку на своем кресле на приличной высоте без возможности пресечь безобразие. В кульминации вращение становится безостановочным, и герои, вне зависимости от того, любят она друг друга или ненавидят, вынуждены существовать одной кучей, перекатываясь, как сырье в бетономешалке. С лихорадочной уродливостью их движений (но какая виртуозность актеров за этим скрывается!) контрастирует пафосность Тартюфа, стоящего впереди всех в позе креста-распятия этакой пародией на Иисуса Христа. Кстати, обнаженный торс красавца-актера Ларса Айдингера сплошь расписан текстами на разных языках — судя по русскому «Отче наш», это все молитвы. Суетное и жадное семейство, раздираемое распрями, наказано этой силой, про которую, правда, так и не поймешь, от Бога она или нет (наверное, все-таки от Бога, если понимать его по-булгаковски, по-воландовски). Так нетрадиционно — но вполне убедительно — трактует режиссер Михаэль Тальхаймер образ и роль Тартюфа. Не случайно самый конец пьесы Мольера, где авантюра заглавного героя механистически прерывается явлением судебного пристава и «торжеством добродетели», в берлинской постановке купирован, и Тартюф остается победителем. А пьеса лишается остатков водевильной улыбчивости и вырастает из истории одного авантюриста в жестокое фарсовое разоблачение целого общества.
Сам же мольеровский текст то и дело перемежается библейскими цитатами, причем не мягкими евангельскими наставлениями, а громовыми ветхозаветными проклятьями грешникам, вроде огромной тирады Моисея «...поразит тебя Господь чахлостью, горячкою, лихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и они будут преследовать тебя, доколе не погибнешь...» (Второзаконие, глава 28). В основном они поручены самому Тартюфу, но иногда — видимо, чтобы уж совсем не скатиться в пафос, постановщик отдает их вполне фарсовым фигурам, вроде басовитой мамаши Оргона, которую исполняет мужчина (Феликс Ромер).
«Тартюф» не просто встретил овацию публики — спектакль по сути продолжился во время последующего обсуждения, на которое остался едва ли весь зал. Кстати, эти обсуждения — одна из прекрасных особенностей фестиваля NET, жалко только, что не после каждого представления они проходят. Сколько, например, вопросов могло бы возникнуть у зрителей к создателям «Великой и невероятной истории коммерции» или «Короля Убю» (см. «Ребята, в Москве столько денег — хочу тут жить!» в «Труде» за 25.11.2014).
Стыжусь признаться, но только благодаря дискуссии после спектакля «Дыхание» я узнал, что все его световые приборы, и звуковые колонки, и даже два табло над сценой (на одном — перевод немецкого текста, на другом — счет роста населения Земли за час представления) работали исключительно от энергии ног исполнителей — двух актеров и нескольких сидящих на заднем плане «статистов», которыми на московских гастролях выступили юные участники столичного «Спартака». Согласитесь, важный штрих в спектакле на тему сбережения природных ресурсов. Впрочем, другие зрители, по их словам, догадались об этом обстоятельстве еще во время представления. Что немало порадовало исполнителей.
.jpg)
Дженни Кениг и Кристоф Гавенда в спектакле «Дыхание». Фото с сайта фестиваля NET
От постановщиков и актеров «Тартюфа» мы тоже узнали важные уточняющие детали. Например, о том, что медно-золотистый, подернутый патиной фон внутри куба связан со стремлением уподобить мизансцены древним иконам и тем самым усилить ассоциации с сюжетами Священного писания. А один из моментов обсуждения выглядел как прямое продолжение действа: когда некий «московский Тартюф» (никто из моих друзей не знает этого человека) громовым голосом стал «разоблачать» гостей — де никакого радикализма в их спектакле нет, Гордон Крэг всю эту кубистическую геометрию опробовал на сцене МХТ еще в «Гамлете» 1911 года... Попытки наладить с правдолюбцем диалог успеха не имели, он лишь все громче, пространнее, с большим числом аргументов повторял свою не слишком хитрую мысль. В стане немцев наступило смятение — русского они не знают, переводчица, старательная девочка с карандашиком в руках, тоже оказалась раздавлена этим потоком слов. На помощь гостям кинулось ползала — сообща переводить речь русского критика... Внешне это выглядело в точности как куча-мала рэгбистов при разыгрывании мяча. После чего взволнованная Луиза Вольфрам (инфантильная жердь Марианна в спектакле), жестикулируя почти так же отчаянно, как ее героиня, пыталась объяснить, что все-таки это довольно радикально — играть, следить за интонацией, жестом, характером, когда твоя сцена крутится в вертикальной плоскости и страшно посмотреть вниз.
Совсем-совсем в конце захотелось сделать комплимент Ларсу Айдингеру. Подошел к нему и сказал, что его манера, роковой (и роковый) голос, даже лицо чем-то напомнили нашего великого актера, поэта, певца Владимира Высоцкого. В ответ услышал удивленное: «А кто это?» Испытал в свою очередь удивление: мне казалось, что в Восточной Германии нашу культуру — тем более коллега коллегу, да еще работавшего в традиции Брехта-Любимова — могли бы знать... Впрочем, Ларс взял бумажку с именем гипотетического русского предтечи и обещал почитать о нем в интернете.
Если, конечно, не потеряет и не забудет.
