Владимир Кошевой заслужил реноме одного из самых интеллектуальных актеров нашего времени: в его послужном списке роли Тургенева в спектакле Дмитрия Сердюка в Театре Наций, Всеволода Мейерхольда и Иосифа Сталина у Валерия Фокина, Раскольникова и Врубеля в кино. О метафизике любви, сюртуке убийцы и ритмах Равеля в стихах Бродского мы поговорили с артистом. И это, представьте, было не скучно!
— На недавнем вечере в честь 85-летия со дня рождения Бродского вы читали его стихи со сцены «Зарядья», то есть на огромную аудиторию. Было сложно? Вас услышали?
— Стихи любого поэта читать с большой сцены сложно, а Бродского тем более. Там нет прилагательных, предложения заканчиваются только в конце строфы, смыслы, как в матрешке, заложены один в другой. Чтобы читать Бродского, его надо любить, вникнуть и понять, уметь донести его акценты до зрителя. Он из тех поэтов, чьи мысли гораздо сложнее, чем то, что может прозвучать. В общем, пытаюсь читать Иосифа Александровича уже четверть века (это словечко Бродского — «попытаюсь прочитать») и прихожу к мысли, что чем меньше там будет актера, его эмоций, тем лучше. Исключение составляет, пожалуй, «Каппадокия» — она требует ударной интонации, потому что с каждой строфой поднимается все выше и выше — как музыка Равеля.
— Владимир, мы с вами — представители того поколения, для которого Бродский — «наше все». Помню, томик его мне подарили в школе совершенно неожиданно: классный руководитель, учитель физики, вручил книжку Бродского на 8 Марта — вместо конфет. Это было потрясающее открытие в начале 90-х. Расскажите, как вы познакомились с поэзией Бродского.
— На самом деле его печатали еще в восьмидесятые, но немного. Помню подборку в детском журнале «Костер», но Бродский стал по-настоящему доступен позже. Когда я поступал на журфак, у нас не было студента, который бы не бредил его стихами. Это был гуру мудрости, сарказма, отрешенности, что выпадало из привычного поэтического ряда. Многим же в юности хочется покорять всех, но не принадлежать никому. Вот и я поступал в театральный институт с Бродским: «Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост...».
— Как думаете, почему к Бродскому так строго относились власти? Все-таки это была показательная порка. В это время, хоть и вполне легально, работали далекие от официоза художники и писатели: Кабаков, Мамлеев, Ковенацкий...
— Узнав, что Бродского будут судить, Ахматова воскликнула: «Какую биографию делают нашему рыжему!» Это довольно избитый факт, но к этому надо бы добавить и такое обстоятельство: общеизвестно, что у Бродского был очень непростой характер. Он всегда считал, что не такой, как все, а такое мало кому нравится. Я общался с женщиной, которая была посвящена в его романы, и понял, что и по физиономии от дам он получал заслуженно. Хорошо, что под конец жизни ему встретилась Мария Соццани, которая не стала выяснять с ним отношения и всячески его мучить, а помогла обрести семейное счастье и душевный покой.
— Оставим столь сложную тему. В вашем послужном списке есть две, как мне кажется, связанные между собой роли: в-ождя народов в спектакле «Рождение Сталина» на сцене Александринского театра и Родиона Раскольникова в сериале «Преступление и наказание» Дмитрия Светозарова. Удалось ли вам прикоснуться к тематике сверхчеловеческого?
— Не думал, что мне придется это играть, я хотел петь, развлекать, смешить — играть Хлестакова. Но я поступил в Александринский театр, и Валерий Владимирович Фокин предложил играть Подколесина в «Женитьбе» Гоголя и... Сосо Джугашвили. Но я играю не совсем Сталина, а его молодую «версию». Это юноша, который пишет стихи, спорит с Богом и совершает судилище на земле. Лейтмотив роли: «Ты судишь там, а здесь буду судить я. Потому что я имею право». Во что это вылилось, всем известно.
— Широкую известность вам принесла и роль Родиона Романовича...
— Раскольникова я вообще не хотел играть. Чем больше думал о нем, тем определеннее хотелось отказаться. Не понимал, кому и зачем это сейчас нужно, не хотел носить сюртук убийцы. Кроме того, я дневал и ночевал в театре — мы с Михаилом Елисеевым ставили Оскара Уайльда, были увлечены прерафаэлитами. Но пришел на встречу к Светозарову и... пропал. Есть такая категория людей, которым веришь сразу. Таким оказался и Дмитрий Иосифович — человек с киностудии «Ленфильм», еще той, старой, на которой создавались великие картины. Он очень вдумчивый, въедливый режиссер, у него муха не пролетит по непродуманной траектории. Думаю, это свойственно большим художникам. Но даже когда фильм вышел, мне смотреть его не хотелось. Побаиваюсь я этих Раскольниковых!
— Вы много лет играете в Театре Наций Ивана Сергеевича Тургенева — в спектакле по сценарию Сергея Соловьева. Это вам ближе?
— Этот спектакль идет пять лет, и я его очень люблю. Это мой первый дуэт с Сати Спиваковой — она играет там две роли: Полину Виардо и мать Тургенева Варвару Петровну. Сценарий — подарок Сергея Александровича Соловьева: в девяностые он начинал снимать фильм «Метафизика любви» с Олегом Янковским и Татьяной Друбич, но не доснял. В общем, мы попросили, Сергей Александрович отыскал этот сценарий, отпечатанный еще на машинке. Этот спектакль — «театр в театре»: абсолютно бытовое оформление, из реквизита только стулья, очень деликатное видео, шикарная музыка и два драматических артиста, которые на ваших глазах представляют историю сложнейшего триумвирата.
Второе счастье в Театре Наций — это Чехов. Сыграть Михаила Львовича Астрова в пьесе «Дядя Ваня», да еще попасть в свой возраст (Владимиру Кошевому 48 лет, как и его персонажу. — «Труд») — это счастье для любого русского артиста. И проверка на профессионализм, ведь вся драматургия Чехова — это еще и режиссура. Это, наверное, единственная роль в театре, куда я идеально попадаю по своему психофизическому самочувствию.
— Чехов, похоже, у каждого свой, настолько по-разному его ставят. А ему, как известно, не нравились постановки Станиславского, заложившие основу канонического прочтения его пьес. «Сгубил мне пьесу Станиславский», — писал он Ольге Книппер-Чеховой после премьеры «Вишневого сада».
— Мне нравятся постановки Марка Захарова. А что Чехов у каждого свой — это правильно, как у каждого — своя реальность, свой цвет в одежде, свой вкус в еде.
— Сегодня часто можно услышать сожаления, что пришло время режиссерского театра, где спектакль делает в большей мере концептуальное художественное решение.
— А кто выходит на сцену, как не актеры?
— Занавес?
— Точно! Мне кажется тому, кто это говорит, просто не повезло со спектаклем. Театр может быть любой, кроме скучного. Что же касается вопросов подчинения, то оно добровольное: актеры должны смотреть в одну сторону с автором спектакля, иначе ничего не получится.
— А вам приходилось спорить с режиссером?
— В молодости да. Я, как героиня Муравьевой в «Карнавале», — «еще и доказывала». Сейчас перестал. Слава богу, мне везет, я работаю с мастерами, которым глупо перечить. Мне, например, очень интересно работать с Валерием Владимировичем Фокиным, в его спектаклях заложена очень мощная конструкция, которая может меняться на протяжении времени, но его спектакли не устаревают, а в рисунке роли всегда есть люфт.
— У вас интересный путь в актерскую профессию — поступали в военное училище, потом на журфак и только потом в театральный. Долго искали себя?
— Папа хотел, чтобы мы с братом служили, были военными. Теперь объясняем, что и так служим Родине — я на сцене, брат по юридической части. Но я не только поступил — я отучился три курса в военном университете, три года проходил в форме. Стрельбища, курс молодого бойца, все как положено. Но не окончил. Понял: не мое. Зато портянки в «Рождении Сталина» я наматываю по-настоящему — научили на всю жизнь.
— А журналистика пригодилась?
— Она помогла мне стать общительнее, научила быстро переключаться с одного дела на другое. Я учился на военного и на журфаке, но мне почему-то всегда хотелось на сцену.
