Труд: Ольга Смирнова: Даже визуально балерины теперь другие

Главная Культура 00:02 14 Января 2022 11095

Ольга Смирнова: Даже визуально балерины теперь другие

Прима Большого театра представила на его сцене свой первый авторский проект

Напечатать

В спектакле «МакГрегор+Мюглер» работа кутюрье не менее важна, чем хореографа. Фото Muzarts

Ольга Смирнова — одна из ярчайших фигур сегодняшнего российского балета. За восемь лет, прошедших после ее первого интервью «Труду», феноменально одаренная петербурженка прошла громадный путь до статуса прима-балерины Большого театра, станцевала больше десятка премьер, поучаствовала в прямых трансляциях. В декабре она блестяще исполнила заглавную женскую роль в премьере балета «Мастер и Маргарита» знаменитого европейского постановщика Эдварда Клюга. А только что, в январе — выступила в авторском проекте Postscript (четыре балета разных хореографов, в трех из которых она заявлена), номинированном на «Золотую маску». В первом интервью нового 2022 года Ольга рассказывает о сложностях воплощения этих замыслов, о самых захватывающих эпизодах трудной, но увлекательной балетной жизни, о коротком времени для досуга и том, как ей удалось, храня в душе петербургский дух, полюбить Москву.

— Вот и в вашу жизнь пришел первый бенефис — он же первый независимый проект, осуществленный параллельно с занятостью в репертуарных спектаклях Большого театра.

— В Большом у меня и вправду обширный, разнообразнейший репертуар, включая все самые важные классические спектакли, я участвую практически во всех премьерах, работаю с выдающимися современными хореографами... Но сегодня моя особая благодарность руководству театра — за поддержку проекта Postscript, который создан специально для меня и моих единомышленников продюсерской компанией Muzarts во главе с Юрием Барановым.

— Что для вас в этом проекте важнее всего?

— Выход на другой исполнительский уровень, задача овладеть разными стилями хореографии в рамках одной программы. Имея в своем арсенале большое количество разнообразных спектаклей, я могу сделать пластику более живой, богатой, открытой к новым нюансам. Это — как научиться говорить на нескольких иностранных языках. Ну и важно, чтобы зрители ясно видели фирменный почерк каждого из хореографов. Например, в «Воспоминании о дорогом месте» Алексея Ратманского речь об увлекательной истории взаимодействия двух пар, где сюжет разворачивается при помощи насыщенной мелкими деталями лексики танца, очень музыкальной и драматургически выстроенной...

Мне также всегда хотелось поработать с Иржи Килианом, но так как он больше не ставит новые балеты и даже не репетирует старые (поручая это ассистентам: такое решение прославленный чешский хореограф принял несколько лет назад — «Труд»), мы пригласили его последователей Пола Лайтфута и Соль Леон. Заполучить столь востребованных хореографов «помогла» пандемия: многие театры мира были закрыты, и у постановщиков образовалось окно, чтобы приехать в Москву и передать нам свой автобиографичный спектакль Postscript, который и дал название всей программе. Это очень счастливое творческое знакомство, надеюсь, перерастет в наши последующие проекты с Соль и Полом.

Но изначально программа формировалась вокруг балета «МакГрегор+Мюглер», поставленного на меня несколько лет назад в Лондоне. В его основе — идея совместить миры хореографии и высокой моды. Конечно, я сразу согласилась участвовать. Настоящей путеводной звездой в творчество Уэйна МакГрегора стал для меня мой партнер, премьер Королевского балета Эдвард Уотсон, который хорошо знал и чувствовал пластику этого знаменитого современного балетмейстера. Времени на постановку отводилось мало, нужно было быстро учить замысловатые комбинации, причем, что сложно и непривычно, без опоры на музыку. Уэйн ставил несколько комбинаций, потом менял их местами, соединял, обрезал, и все это нужно было держать в голове, так как тело еще не успевало запомнить движения. Шла безумная мозговая работа, помноженная на незнакомую мне пластику.

Сцена из постановки. Фото Muzarts

— МакГрегор всегда так своеобразно начинает работать — без музыки?

— Скорее всего. У меня сложилось впечатление, что во время сочинения хореографического текста он изучает танцовщика, испытывает его. Во всяком случае для меня участие в репетиционном процессе стало вызовом. Мы работали в ультрасовременной студии Уэйна — комнате с белыми стенами и потолком, без дверей и окон, что создавало ощущение, будто находишься в космическом пространстве, не понимая, где право-лево, с какой стороны будут находиться зрители. Не было даже привычного для артиста зеркала, через которое мы обычно проверяем графичность нашей позы, особенно на первом этапе заучивания текста. Эта внешняя подсказка была выключена, и мне приходилось ориентироваться только на внутренние инстинкты. Не скрою — порой я теряла веру в себя, но Уэйн успокаивал, говоря, что все классические танцовщики, проходя через его хореографию, поначалу испытывают стресс, однако со временем текст втанцовывается и тело адаптируется. Да и ведь хореограф вольно или невольно учитывает твои сильные стороны, твою координацию. Думаю, поэтому мое соло в этом балете напоминает перетекание воды, где при возможностях импровизации и игры с ритмами я оказываюсь в комфортной для себя стихии адажио, позволяющей бесконечно длить движения без единого шва.

— А если речь идет об авторском балете, созданном пятьдесят лет назад? Скажем, о «Даме с камелиями» Джона Ноймайера, где роль Маргариты после первой исполнительницы Марсии Хайде многократно переходила к другим балеринам, в том числе к вам...

— Роль Маргариты с нами репетировал ассистент Джона Кевин Хэйген — он был и одним из первых исполнителей роли Армана, а главное, танцевал с самой Марсией. чью спонтанность и реакции ощущал непосредственно. Потому мог показать ее авторские жесты, оставляя нам, однако, и возможность выбора: взять их или придумать свой нюанс. Ведь в спектакле с драматически-игровой составляющей всегда можно немного импровизировать в рамках заданной задачи, не меняя хореографический текст. Например — задержать взгляд на Армане, и если твой партнер включен в действие, он не будет торопиться с ответным жестом: есть действие и есть реакции на него. Благодаря Кевину я чувствовала индивидуальный почерк Марсии — положения рук, трогательность и беззащитность ее героини, филигранную игру в адажио первого акта, которое я особенно люблю за обилие нюансов. К моему сожалению, спектакль, изначально созданный для небольшого штутгартского театра, идет на исторической сцене Большого театра, слишком масштабной для того, чтобы зрители могли рассмотреть все тонкости игры.

— Но если так непросто воссоздавать даже относительно недавние постановки, то что говорить о романтических балетах середины XIX века или классических спектаклях Петипа? Способны ли мы верно почувствовать их дух?

— Затруднюсь ответить однозначно, хотя танцевала в новой «Жизели» Алексея Ратманского (премьера в Большом состоялась в ноябре 2019 года — «Труд»), а он опытен в реконструкциях исполнительского стиля конца XIX века. Это было очень увлекательно: поиск движений, усложнившихся в более быстрых темпах, тщательная проработка пантомим... Но как говорить о полном воссоздании старинного спектакля? Да, есть бриллианты классического наследия, не устаревшие до сих пор, лишь очищенные временем. Но когда артисты копируют заниженные положения ног, как на старинных гравюрах — наверное, такие реконструкции любопытны для исследователей танца, но у меня возникает ощущение, что исполнители танцуют не в полную силу, может быть, даже иронизируют. За сто с лишним лет в театре все решительно изменилось, от сценического освещения и тканей до техники танца. Сама эстетика и даже визуальный тип балерины теперь другие.

— Вернемся к Тьерри Мюглеру — одному из ведущих современных модельеров. Мир высокой моды вас волнует?

— Конечно, хотя не могу сказать, что слежу за всеми его тенденциями. Модные показы очень театральны, демонстрируемые на них образцы haute couture чаще всего предназначены не для повседневной жизни и удобства, а для манифестации стиля и вкуса их создателя, то есть в этом сравнимы с произведениями искусства. Общаясь с Тьерри, я поняла, что он большой художник и перфекционист, для которого важна любая мелочь: толщина подводки на глазах, количество и размер стразов на лице... В целом же его фирменный почерк, благодаря акценту на удлиненных линиях, близок к балетной эстетике. В моем костюме ему было важно через абрис тонкой талии, округлость бедер и бюста подчеркнуть женственность, в мужском — наоборот, акцентировать силу и мышечную рельефность танцовщика. Эти костюмы превращают артистов в космических существ — странных, но не лишенных эротического подтекста.

Этот эскиз Тьерри Мюглер делал, глядя на Ольгу и ее первого лондонского партнера Эдварда Уотсона. Фото Muzarts

— Ваша самая свежая по времени работа в Большом театре — «Мастер и Маргарита» по роману Булгакова, очень «московскому» по духу. Вы ведь теперь тоже москвичка?

— Да, живу здесь уже десять лет очень полюбила город, особенно центр. Что, конечно, ни в коей мере не отменяет моих чувств к родному Санкт-Петербургу, где все мне созвучно, но и Москва, особенно та ее часть, где ощущается история — теперь мила и дорога.

— А куда можете приехать, например, на своем самокате, чтобы немного отдохнуть?

— Ну, сейчас едва ли куда доедешь на самокате. А летом и осенью люблю зеленое из-за обилия деревьев Бульварное кольцо. Да и вся Москва ассоциируется у меня с зеленью и церковными куполами. Особенно поразил закуток недалеко от Остоженки, где находится древний Зачатьевский монастырь. Оказалась там однажды летом, и было ощущение, будто стерлись границы времени — тишина, никаких машин, только стены монастыря и дурманящий запах цветущих лип. Еще я люблю многочисленные московские дома-музеи, где сотрудники бережно сохраняют атмосферу яркой личности, проживавшей там. Это и музей-усадьба Льва Толстого в Хамовниках, и музеи Гоголя или Васнецова. А недавно я оказалась в доме актрисы Ермоловой — филиале Бахрушинского театрального музея: там происходила творческая встреча с режиссером-хореографом Эдвардом Клюгом.

— Как вам работалось с ним в процессе постановки «Мастера и Маргариты»?

— Он стал нашим проводником в эту историю, рассказывая на репетициях, что происходит между героями в каждой сцене — еще до того, как начал придумывать движения. Конечно, этому погружению способствовала и мистическая музыка Альфреда Шнитке. Еще со времен постановки балета «Анна Каренина», в партитуру которого Джон Ноймайер включил произведения этого композитора, я открыла его для себя. Кто-то однажды сказал: «Когда слушаешь музыку Шнитке, как будто протягивается тонкая, невидимая глазу нить, соединяющая нас с вечностью, с миром после смерти». Именно такая музыка органично откликается на булгаковские темы.

В спектакле «Мастер и Маргарита» героиня Ольги Смирновой — в центре сюжета. Фото: Дамир Юсупов, Большой театр

— Ольга, вы много ходите в драматический театр и наверняка чем-то впечатлены...

— Уточню — стараюсь много ходить, даже заранее покупаю билеты, но часто приходится отменять поход из-за появившихся в расписании репетиций и спектаклей. Из последнего, что видела, назову «Войну и мир» в театре Вахтангова — спектакль, ставший событием сезона и заслуживающий внимания хотя бы потому, что нетленные строки Толстого найдут свой ключик к каждому. А из действительно понравившегося — камерный спектакль «Все тут» Дмитрия Крымова в Школе современной пьесы, очень рекомендую.

— Спрашивать вас про не-театральные увлечения, видимо, бесполезно, вы слишком погружены в профессию.

— Верно, но у меня бывает отпуск, который я тщательно планирую, чтобы совместить восстановительный пляжный отдых с посещением интересных мест и достопримечательностей. Возможно, мои путешествия в некотором роде являются продолжением театрального опыта и уж точно сильно подпитывают.

— Как отметили Новый год?

— В моем репертуаре нет Маши из «Щелкунчика», так что в этот период я могу погрузиться в праздничную атмосферу. Новый год — это прежде всего воспоминания о детстве, и мне нравится воссоздавать ту атмосферу ожидания праздника и чуда. У нас по традиции ставится большая елка, которую я наряжаю сама с большим удовольствием, и, конечно, устраивается семейное застолье.

— Страшновато в сегодняшней эпидемиологической обстановке спрашивать о планах на будущее. Но ведь будут же новые работы и в Большом театре, и за его пределами?

— Прежде скажу о «Жизели», которую в конце декабря я станцевала на сцене Мариинского театра. Спектакль переносился много раз, встреча с дорогими петербургскими зрителями задержалась на долгих четыре года! То, что она в конце концов состоялась, для меня важнее многих планов на будущее. Но, конечно, всегда жду новых ролей в Большом. Также очень надеюсь, что в следующем году состоится долгожданный спектакль по роману Достоевского «Идиот», где мне очень интересно станцевать Настасью Филипповну. Всегда любила этот роман и рада, что смогла найти творческую и организационную команду для постановки этого пластического спектакля.

— Позвольте вовсе прозаический вопрос — вы телевизор смотрите?

— Совсем не часто. Очень ценю хорошее чувство юмора, поэтому с удовольствием смотрю некоторые выпуски передач Ивана Урганта или Comedy Club. Хотя все-таки мой любимый телеканал — это «Культура», где можно увидеть качественный кинематограф и интересные передачи.

Напечатать

Культура 13:36 / 21 Мая 2026 20175

Что будет с Кижами? Нет нам ответа

В редакцию поступило письмо музея-заповедника «Кижи» с комментарием к опубликованной в «Труде» статье «Взять и заколотить Кижи». Приводим этот текст для полноты картины

Василий Соболев

Построенная в 1714 году церковь Преображения Господня остаётся без надежной системы пожаротушения

«3 марта 2026 г была опубликована статья «Просто взять и заколотить Кижи» Ирины Смирновой. Музей-заповедник «Кижи» полагает необходимым заявить, что информация, содержащаяся в данной публикации, не соответствует...