Студеный питерский февраль 1921 года. Безвременье, страх, аресты, тиф. И голод: Корней Чуковский признавался, что порой даже не мог читать — все мысли были о пище. И в эти страшные дни в Доме литераторов на Бассейной устраивают... вечер памяти Пушкина! И не поверите, желающих поучаствовать было так много, что пришлось ввести пригласительные билеты. На сцене Ахматова, Сологуб, Ходасевич, Кузмин, Федин, Гумилев — единственный, кто при параде, во фраке. И главный герой того собрания Александр Блок, выступивший с речью «О назначении поэта». Тогда и прозвучали впервые эти слова: «веселое имя — Пушкин»...
До Блока Пушкина так никто не называл: как можно! Ведь он солнце русской поэзии, светоч, основоположник и вообще наше все. Не меньше потрясены были и собравшиеся в зале, когда со сцены прозвучали слова, сказанные усталым, глухим голосом: «Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни, и рядом с ними — это легкое имя: Пушкин». Дальше еще было много всего важного: и о роли поэта, умеющего хаос превращать в гармонию, и о нелегком пути Пушкина, который, по мнению Блока, погиб вовсе не от пули Дантеса, а от отсутствия воздуха. И о «черни», то есть светских пошляках и чиновниках, которые пытались подстричь поэта под свою гребенку. А в конце еще раз про веселое, легкое имя Пушкина. И в ответ, как ветер, радостный вздох слушателей: все сразу почувствовали, как метко, как правильно и точно это определение.
А ведь и правда. Пожалуй, трудно найти человека, который бы так стремился избежать ненужного пафоса, показной серьезности, официоза. Причем еще даже в юношеские годы. Хорошо известна история, как в 1815 году в Царскосельский лицей приехал знаменитый Державин и, услышав стихи юного Пушкина, был поражен его талантом. Илья Репин через сто лет увековечит это событие в картине «Пушкин на лицейском экзамене», где лицеист, как памятник, стоит перед пораженным стариком: в начале XX века о Пушкине уже было принято говорить с придыханием. Сам же поэт, рассказывая про ту встречу в первый раз, упомянул сперва о своем друге Дельвиге, который с волнением ожидал Державина в прихожей, мечтая поцеловать руку, написавшую оду «На смерть князя Мещерского». И как, едва войдя, старик обратился к юноше с вопросом: «А где здесь, братец, нужник?», после чего у Дельвига пропало желание целовать эту руку. Понятно, что после такой прелюдии последующий рассказ об экзамене был лишен налета какой бы то ни было пафосности.
Вообще смеха, буффонады, умения пошутить не только над окружающими, но и над собой тогда не стеснялись вполне себе серьезные люди, причем не только литераторы, но и общественные деятели. К примеру, Жуковский, Батюшков, Дашков, Блудов и Уваров, образовавшие литературное общество «Арзамас», чьей задачей было вышучивать официозные «Беседы любителей русского слова». В 1817 году в «Арзамас» приняли и Пушкина, который очень этим гордился. Заседания проходили в виде дружеских застолий, на которых зачитывались шутливые протоколы, эпиграммы и пародии на консервативных оппонентов. И конечно, обязательно присутствовал фаршированный гусь, причем не абы какой, а выведенный еще в XVIII веке крестьянами Арзамасского уезда — размером почти с лебедя (арзамасский гусь был даже на гербе литературного общества). Фаршировали его яблоками, кислой капустой, гусиной печенкой и черносливом и подавали под сметанным соусом.
.jpg)
И. Е. Репин «Пушкин на экзамене в Царском Селе 8 января 1815 г.». Фото из открытых источников
В 1818 году «Арзамас» распался — по утверждению Жуковского, «потому что мы перестали шутить» (намек на политические разговоры, которые со вступлением декабристов становились все серьезнее). Но отсвет того арзамасского года еще долго был заметен в творчестве Пушкина. А еще друзья вспоминают, что во время ссылки в Михайловское (1824-1826 годы) на вопрос о занятиях поэт часто отвечал односложно: «ленюсь, езжу верхом», «много разговариваю с местными», «читал весь день» и снова «ленюсь». Итогом той двухлетней «лени» стали почти сто произведений, в том числе трагедия «Борис Годунов», центральные главы романа «Евгений Онегин», поэмы «Граф Нулин» и «Цыганы», стихотворения «Деревня», «Пророк», «Я помню чудное мгновенье», «Вновь я посетил». Особенно впечатляют сотни правленых-переправленных черновиков, по которым видно, какими трудами достигалась эта невероятная легкость стиха и прозы...
Очевидно, также впечатленный этими мотивами, художник Петр Кончаловский представил зимой 1932 года в Москве картину «Пушкин в Михайловском», где постарался показать живого поэта: если судить по запискам друзей и фразам самого Александра Сергеевича, именно так он и выглядел, когда работал. Полотно сразу оказалось гвоздем экспозиции, вызвав неимоверный скандал. Обнаженные ноги «солнца русской поэзии» не про-шли государственную цензуру: в стране начинала раскручиваться кампания по возвеличиванию «гения русского народа», а тут кумир без штанов — это же практически дискредитация идей Ленина — Сталина. Перепуганному Кончаловскому пришлось создавать другую версию: прикрыть ноги, убавить декольте на рубахе и «съесть» апельсин. Но и это выправленное полотно критиков не успокоило, как-то слишком уж затрапезно выглядит «гордость всего прогрессивного человечества» — костюмчик бы какой или сюртук пририсовать. И на юбилейную выставку к столетию смерти поэта в 1937 году портрет поэта в Михайловском не попал. Впрочем, художник был счастлив и тем, что он сам не попал куда подальше.
.jpg)
Фото из открытых источников
А вот скульптор Михаил Аникушин, который в 1936 году получил заказ на памятник Пушкину (он стоит сейчас перед Русским музеем в Петербурге), как раз очень благодарен Петру Кончаловскому: помогла, говорит, ему эта картина в работе над образом. Правда, процесс затянулся: конкурсная комиссия никак не могла выбрать лучший вариант. А тем временем в народе появился альтернативный вариант топ-листа победителей. Третье место занял памятник «Пушкин читает Сталина». На втором монумент «Сталин читает Пушкина». Ну а на первом, естественно, «Сталин читает Сталина». Имя остряка широкой общественности осталось неизвестным, а вот анекдот разошелся широко: Пушкин как мог помогал бороться со своим окончательным «оброн-зовением».
Ну а точку, пожалуй, пусть поставит Булат Окуджава с его стихотворным сожалением: «А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем по-ужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа», написанным уже на излете оттепели, в 1964 году. Особенно мне нравится последнее четверостишие:
Былое нельзя воротить... Выхожу я на улицу.
И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот
извозчик стоит,
Александр Сергеич прогуливается...
Ах, нынче, наверное,
что-нибудь произойдет.
