После могучего «Князя Игоря», весьма актуально переосмысленного режиссером Дмитрием Черняковым из военной драмы в призыв к мирному созиданию, нью-йоркский театр «Метрополитен-опера» позволил себе и публике чуть-чуть «расслабиться» — транслировал в минувшие выходные на киноэкраны мира, в том числе в Россию, сугубо лирического «Вертера» Массне.
Слово «расслабиться» здесь, конечно, относительно — особенно если вспомнить, какой мировой отклик имел роман Гете «Страдания юного Вертера» в эпоху романтизма, какое долгое эхо эта трагическая история о конфликте между живым чувством и формальным браком имела в течение последующих столетий. Без нашего «Евгения Онегина» (и в поэтической, и в оперной версиях), как без десятков других шедевров, в этой традиции не обошлось.
Вот и Массне в конце XIX века втянулся в вертеровскую струю. В его опере с замечательной искренностью и органичностью переданы атмосфера человеческой теплоты (родная семья Шарлотты), лихорадочность «незаконной», но непобедимой страсти поэта к несвободной женщине и ее ответное чувство к нему.
Массне, может быть, не обладал таким мощным мелодическим даром, как его старшие коллеги-соотечественники Гуно и Бизе, чьи лучшие оперы состоят из сплошных хитов. Певцам он чаще оставлял вполне напевные, но скорее аккуратные, чем ярко-индивидуальные интонации. И знаменитая ария Вертера «Pourquoi me réveiller, ô souffle du printemps» («О не буди меня, дыхание весны») из третьего действия — скорее не правило, а исключение. Впрочем, хватило бы и такого исключения, чтобы попасть в разряд великих композиторов. Хвалить прославленного тенора Йонаса Кауфмана за исполнение этой изумительной мелодии было бы тривиально: ясно, что певец такого уровня, с такими универсальными выразительными возможностями просто обязан вызвать этим проникновеннейшим эпизодом шквал восторга (так и произошло). Большей, может быть, заслугой исполнителя следует счесть интерпретацию, например, гимна Богу и природе во втором действии, прозвучавшего с космическим величием. Да и всю роль Кауфман провел так, что остается лишь согласиться с режиссером спектакля Ричардом Эйром: это не просто певец, но актер уровня Аль Пачино и Роберта де Ниро.
То же самое можно сказать о французской певице Софи Кош в роли Шарлотты. Тут не только мастерское владение прекрасным, большим оперным сопрано, но и точное вживание в образ: благородство, стать, искренность. Так, наверное, могла бы сыграть литературную героиню Гете молодая Фанни Ардан... А на монологе Шарлотты «Va! laisse couler mes larmes» («Ах, пусть льются эти слезы»), догадываюсь, не один зритель в зале достал платок.
Вполне органичны были легкое сопрано Лизетт Оропеса (младшая сестра Шарлотты Софи) в ее инфантильном обаянии, сербско-израильский бас-баритон Давид Бизич (жених и затем муж Шарлотты Альберт) в роскошной благообразности своей партии. Забавную жанровую пару представили тенор Тони Стивенсон (Шмидт) и бас-баритон Филип Кокоринос (Иоганн)...
Удивительно, но чем глубже погружаешься в ткань оперы и, казалось бы, удаляешься от ее парадного, наиболее заметного фасада, тем больше поводов для комплиментов находишь. Если сольные партии еще можно упрекнуть в некоторой обобщенности, то оркестровые интонации разработаны тщательнейше — от забавно-уютных бюргерских гроссффатеров и лендлеров до задыхающегося лейтмотива бега. И эту тонко сработанную, ажурно сплетенную многотематическую материю отлично передает турецко-французский дирижер Алан Алтыноглу.
Столь же поэтично и многозначно визуальное оформление Роба Хауэлла. Сцена буквально излучает тепло и уют дома Шарлотты. Множество дверей со всех сторон, таких тепло-деревянно-шершавых, словно сулит богатство открывающихся за ними жизненных путей. И в то же время своим контуром они похожи на только что маячившие надгробные доски в эпизоде похорон матери Шарлотты (у Массне он только подразумевается, предшествуя действию, а здесь присутствует как видеопроекция под звуки увертюры)... А густой парк с оврагом и речкой на дальнем плане своей таинственной тенью и манит, и пугает. Только один странный и, откровенно говоря, труднообъяснимый для меня диссонанс: на фоне костюмов эпохи Массне Альберт щеголяет во френче и фуражке сталинских военачальников. Чтобы по контрасту с сугубо мирным окружением было совсем уж ясно: этот герой — бяка?
О режиссуре скажу в последнюю очередь, поскольку вряд ли она относится к сильным сторонам спектакля. Нет, все вроде бы на своих местах, хотя, подозреваю, на киноэкране, с этими изумительными крупными планами (американцы умеют снимать театр потрясающе), мизансцены выглядят эффектнее, чем в реальности. Тем большей нелепостью смотрятся некоторые режиссерские вольности, вроде жеста Вертера, грубо залезающего на Шарлотту в третьем действии, или Шарлотты, долго и комфортно устраивающейся в постели Вертера, прежде чем в ответ залезть на него.
