Еще 10 лет назад его имя знали только специалисты. Сергей Пускепалис возглавлял Магнитогорский театр драмы, ставил спектакли в провинции. Но, снявшись в фильме «Простые вещи» Алексея Попогребского, он, что называется, наутро проснулся знаменитым. Приз за лучшее исполнение мужской роли на «Кинотавре» и приз «Хрустальный глобус» на Международном кинофестивале в Карловых Варах ознаменовали рождение нового и весьма харизматичного актера. А лента «Как я провел этим летом» принесла Пускепалису уже «Серебряного медведя» в Берлине. Большой общественный резонанс вызвал недавно показанный по ТВ сериал «Жизнь и судьба», где актер сыграл одну из самых запоминающихся ролей — капитана Грекова. И вот — снова главная роль.
— Сергей, как вас, такого серьезного актера, занесло в жанровое кино?
— Это первый масштабный, зрелищный фильм в моей судьбе. И мне было безумно интересно поучаствовать в таком проекте, попытаться понять, как в одном фильме можно сочетать несочетаемые, на первый взгляд, вещи: выразительную актерскую игру и чисто сюжетный драйв, масштабное технологическое зрелище и решение сложных психологических задач. Спасибо, что меня пригласили. Я видел свою роль в том, чтобы максимально помочь группе в осуществлении интересного замысла.
— Трудно было? Вам ведь, говорят, пришлось по
— Я думал, будет гораздо хуже. В чистеньком офисе в хрустящей рубашке сниматься, конечно, приятнее, чем в бассейне с мутной и чаще всего холодной водой. Каждый день приходилось намазываться специальным мыльным раствором, влезать в гидрокостюм. Но мне-то что: я служил во флоте, был на корабле штатным водолазом, мне гидрокостюм привычен. Но ведь и актрисы, которые снимались вместе со мной (Елена Панова, Катерина Шпица, Анфиса Вистингаузен. — «Труд»), не ныли, не капризничали, а беспрекословно выполняли то, что требовалось режиссеру. Они вызвали искреннее восхищение, как, впрочем, и вся творческая группа. Для фильма был выстроен тоннель метро длиной 117 метров, где и проходили основные съемки. Такого в истории нашего кино еще не было...
— В этом фильме, как и в ряде других киноработ, вы играете надежного, немногословного, справедливого, честного парня, настоящего русского мужика. Не устали от однотипных персонажей? Подлеца сыграть не тянет?
— Была у меня и роль подлеца, разложившегося армейского подполковника в фильме «Сибирь. Монамур». Но дело не в том, плохой герой или хороший — важнее, настоящий он или ненастоящий. Я часто ловлю себя на мысли, что многие подлецы в кино — они как раз ненастоящие, этакие Злодеи Злодеичи. Мне они неинтересны. А кроме того, так уж сложилось, что у режиссеров, которые меня приглашают, я ассоциируюсь с образом настоящего мужика. И переть поперек этой традиции бессмысленно. За ролями всегда тянется определенный шлейф, и его не надо бояться. Ну вот пригласят меня, допустим, на роль подлеца, и я долго-долго буду доказывать зрителю, что мой герой плохой. Зачем? Когда можно взять актера, который сразу же убедит в этом зрителя.
А вообще-то этот разговор для меня немного диковато звучит. Я ведь человек театра, вдобавок режиссер по первой и основной профессии, кино для меня — это интересная экскурсия...
— Коль зашел разговор о театре, то на сцене актеры и режиссеры часто ломают сложившиеся стереотипы и амплуа.
— Когда люди ставят перед собой такую задачу, то они только этим и занимаются — ломают и ничего не создают взамен. А я за то, чтобы все-таки создавать. Если что-то надо изменить, подправить, подкорректировать, то ради бога. А коренная ломка — допустим, женщина играет мужскую роль — этого я не понимаю. В кино и вовсе не вижу необходимости в так называемом перевоплощении. Зачем мне, условно говоря, снимать в роли дерева камень? Если стоит задача снять дерево, то и надо снимать дерево. Надо только понять: тебе нужна сосна, или осина, или ясень. Но для этого существует кастинг. В искусстве удивляют не тем, что кто-то разрушил храм и удовлетворил свой геростратовский рефлекс, а тем, что создал что-то новое из материала, который у тебя есть под рукой.
— «Я такое дерево», — помнится, пела Елена Камбурова. Скажите, а ваше внутреннее человеческое «дерево» совпадает с тем деревом, которое вы, так уж сложилось, вырастили на экране?
— Да, мне хочется представлять себя таким, как мои герои. Я тянусь к этим людям, которые у меня получаются на экране.
— Но и лепите из себя?
— А из кого же? Другого материала нет под рукой. Только мои мысли, переживания, нервные клетки. Я вообще не умею смешить, прикидываться. Поймите, я же не актер. Иду в каждой роли от себя.
— Стало быть, пресловутое перевоплощение вам не подвластно?
— Штаны другие надел — вот для меня и все перевоплощение. Может, это неправильно, но по-другому я не умею.
— А вы можете предложить свое видение сцены, всего фильма?
— Я не волен предлагать, тем более навязывать режиссеру свои мысли и решения. Я очень послушный актер. Не задаю глупых вопросов типа: а что я делаю в этой сцене, а какова сверхзадача эпизода? Мне сказали, что от меня требуется, а дальше я предлагаю свой вариант, как это сделать. Если режиссер недоволен, беспрекословно иду ему навстречу. Для меня главное на съемках фильма — никого не подвести, не обмануть надежд. И если я что-то плохо сыграл, то не потому, что ленился или не хотел сделать лучше, а потому, что мне это не дано.
— Вы режиссер по профессии, а судьба в кино пока складывается актерская. Как относитесь к этой коллизии?
— Спокойно отношусь. Тем более что продолжаю ставить спектакли в театре. Вот на днях мы договорились с Олегом Павловичем Табаковым о новой постановке в МХТ имени Чехова. Скажу честно: меня не очень волнует моя актерская биография. Больше слежу за тем, кто и как снимает кино. Меня привлекает участие в общем процессе, интересует, что и как получается. Это такие дополнительные кинематографические университеты. За последние годы я поднабрался опыта, надеюсь, скоро запущусь со своим собственным режиссерским проектом.
— О чем будет кино?
— Скажу только, что это будет
