Жестяные тазики, китайские вазы, расписной ватерклозет, видавшие виды пивные кружки, ручная мясорубка, прикрученная к обшарпанной деревянной табуретке, рядом — музейной красоты фаянсовый чайник. Изыск и бытовуха — код деклассированной Советами интеллигенции. Драматичные черно-белые литографии с портретами писателя и его окружения, колоритные авторские куклы — «совбарышни»: такие, знаете, с полными ногами в коротких юбках, черно-бело-полосатых блузонах и красных пролетарских косынках.
Многослойное, изобилующее подтекстами, экспозиционное решение выставки затягивает с первого взгляда, как и подзабытый сегодня великий роман автора «Трех Толстяков», растасканный в свое время на афоризмы: «Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек»...
Хрестоматийная реплика принадлежит главному герою, 26-летнему поэту Николаю Кавалерову, отчаянно завидующему своему благодетелю, директору треста пищевой промышленности Андрею Бабичеву, подобравшему юношу на улице, в луже возле пивной, куда его пьяного, вытолкнули после ссоры. Николай обладает литературным даром, вынужденно растрачиваемым на сочинение эстрадных куплетов о фининспекторе, совбарышнях и алиментах. Таланты Андрея востребованы куда значительнее: по его технологии изготавливают колбасу, «которая не прованивается в один день». Вот ее-то Кавалеров и развозит по покупателям — нежный, тонкий и ранимый, он шут при Бабичеве.
«Зависти» аплодировал Валентин Катаев, публикация отрывков в журнале «Красная новь» сделала Олешу знаменитым в одночасье.
Скромно обозначенная автором как повесть, «Зависть» тем не менее вошла в корпус великих русских романов XX века, а генезис героя и вовсе уходит в традицию скитальческой прозы, посвященной лишнему человеку. «Завистливый» Кавалеров — из когорты героев Венедикта Ерофеева, Джеймса Джойса, Генри Миллера или наших современников Кирилла Рябова и Сергея Носова. Одиссей без точки опоры, ищущий ее в том, что на сторонний взгляд квалифицируется как пороки — пьянство, эротическая озабоченность, «злословие» и упадничество, приобретающее под пером Олеши неуловимую, но очень густую метафоричность. Так, дождь у него шастает по бульварам, переулок суставчат и герой передвигается по нему тягостным ревматизмом, антагонист Бабичев описывается через телесность — «Он моется, как мальчик, дудит, приплясывает, фыркает, испускает вопли». Сам же Кавалеров, рассказывает о себе в контексте разлада с миром материи: «Меня не любят вещи. Мебель норовит подставить мне ножку. Какой-то лакированный угол однажды буквально укусил меня. С одеялом у меня всегда сложные взаимоотношения. Суп, поданный мне, никогда не остывает. Если какая-нибудь дрянь — монета или запонка — падает со стола, то обычно закатывается она под трудно отодвигаемую мебель. Я ползаю по полу и, поднимая голову, вижу, как буфет смеется».
История, конечно, автобиографична. Валентин Катаев в «Алмазном своем венце» вспоминал и о том, что у Юрия Карловича были испорчены отношения с 23-м трамваем и рекой Неглинкой, которая вырвалась из своей трубы и затопила Трубную площадь и Цветной бульвар, не позволив редактору журнала, на которого были надежды, добраться на читку «Зависти».
— «Природа меня не любит. Видите, что она со мной сделала? — вспоминал об этом происшествии Олеша, — Она мобилизовала все небесные силы для того, чтобы редактор не приехал. Она построила между моим романом и редактором журнала стену потопа!»
В своём позднем дневнике Олеша признавался: «У меня есть убеждение, что я написал книгу, которая будет жить века. У меня сохранился её черновик, написанный мною от руки. От этих листов исходит эманация изящества. Вот как я говорю о себе!»
Но, как рассказала куратор выставки Инна Андреева, одной из главных задач экспозиции было возвращение «Зависти» в круг чтения.
— Мы любим устраивать выставки, посвященные тем или иным человеческим порокам: их очень интересно разбирать и анализировать с точки зрения литературы и известных всем произведений. Открываешь что-то новое и в себе, и в романе. Вообще Юрия Олешу можно смело назвать певцом всей палитры человеческих чувств: подтверждают это его романы «Зависть», пьесы «Список благодеяний» и «Заговор чувств», «Книга прощания».
Выставка на Спиридоновке поделена на четыре части. Первый раздел посвящен различным прочтениям «Зависти»: представлены рукописи, редкие издания и классические иллюстрации, а также работы современных художников из частных коллекций. История театральных интерпретаций, в числе которых постановка Всеволода Мейерхольда в ГосТИМе — во втором зале. Третья часть экспозиции погружает в атмосферу эпохи, хит — фантазийная спальня того времени с готическим креслом и медным тазом для умывания, портновскими манекенами, кроватью, устланной подушками с шаржевыми портретами Олеши, Катаева и самого хозяина особняка, «красного графа» Алексея Николаевича Толстого. Над композицией на палевом облаке обгорелой бумаги цитата: «Странная кровать. Я боялся ее как привидения». В завершение выставки — зал, посвященный антагонистичной по отношению к «Зависти» романтической революционной сказке «Три Толстяка». Наверное, единственному произведению Олеши, которое не нужно специально «возвращать в круг чтения» — оно из него не уходило.
