Вагнер — отдельный композитор даже среди самых великих. Нет, он не более велик, чем, скажем, Бетховен или Бах. Но говорить и писать о нем труднее. Точно так же, как тяжелее слушать его музыку — бесконечные оперы с героями-сверхлюдьми, чьи поступки непонятны, а порой безмерно античеловечны, с немыслимо мудреными монологами и ансамблями, с оркестром, чья звучность не знает пределов, от тишайшего шелеста до грома вселенской катастрофы.
Бетховен, Бах или Чайковский не менее сложны, но в одном они более понятны и ясны — в своей человечности, от которой не отступали никогда. Вагнер часто холоден и неприступен, как заоблачный пик. Так отчего же более полутора сотен лет людей, как кроликов к удаву, тянет к этим ледяным вершинам, где так трудно дышать, а простому смертному грозит сознание собственной ничтожности рядом с этим кичливым арийским гением? Отчего без его влияния не обошлись ни тот же Чайковский, ни максимально неарийский композитор Малер, ни даже Шостакович, знавший, что Вагнером вдохновлялись нацисты?
Какими красотами привлекает Вагнер в своих музыкальных мистериях? Об этом показалось интересным поговорить не с записным вагнерианцем — тому-то с величием кумира все ясно, доказательства не нужны, — а с человеком, испытывающим к легендарному байройтскому жителю даже род антипатии, однако в определенные моменты, почти против воли, тоже шедшим навстречу леденяще-жгущей вагнеровской стихии — режиссером, руководителем «Геликон-оперы» Дмитрием Бертманом.
— В вашем послужном списке более ста спектаклей — но Вагнера там совсем немного, две постановки. Расскажите вашу «вагнеровскую» историю.
— Сперва о том, как она могла бы начаться. За пять лет до открытия нового здания Канадской оперы ее руководитель Ричард Бредшоу, потрясающий дирижер и интендант (к сожалению, недавно умерший) предложил сделать к торжествам «Кольцо нибелунга». Что говорить, более лестного ангажемента не вообразишь: не одна, а сразу четыре грандиозные оперы одного из самых великих композиторов. Мы даже начали что-то делать с художником Хартмутом Шоргхофером. Но чем дальше, тем больше меня охватывал страх, я понимал: не могу это полюбить, а значит не вправе браться. И где-то через два года после первого предложения пришел к Ричарду, чтобы отказаться. Он бросился уговаривать: ты чего, один раз в жизни такое выпадает, на гонорар дом купишь... Мы еще полгода поработали, и чувствую — все, невмоготу. Опять к Ричарду, объясняю: поставить можно все, даже, как говорил Мейерхольд, телефонную книгу, но только если тебе это интересно. Мне интересны живые люди, человеческая эмоция, а у Вагнера с этим худо... В общем, расторгли контракт за три года до постановки.
Следующим, по сути первым моим осуществленным вагнеровским опытом стал «Запрет на любовь». Эту оперу я увидел много лет назад в Ирландии и с тех пор взял на заметку. Она отличается от всего творчества Вагнера. Это же комедия, причем сюжет очень здорово лег на нашу историю с реконструкцией театра (в «Запрете на любовь» изображен сумрачный тиран, мешающий сооружению так называемого Дворца счастья, где все влюбленные смогут найти покровительство — а как раз в период постановки спектакля «Геликон-опера» оборонялась от педантичных охранителей московской старины, тормозивших реконструкцию здания театра на Большой Никитской. — «Труд»). Кроме того, в программе нашего театра есть важный пункт: возвращать к жизни несправедливо забытые оперы великих композиторов. И мы поставили «Запрет на любовь», хотя вокально это, может быть, самая тяжелая из всех вагнеровских опер.
И вот этой весной к юбилею Вагнера я решил сделать спектакль «Nibelungopera.ru». Потому что и сейчас нет-нет да мелькнет мысль: а может, я тогда все-таки допустил с «Кольцом нибелунга» ошибку? Опять начинаю слушать музыку, смотреть клавир — и понимаю: нет, правильно отказался... Но каждый раз при этом убеждаюсь: сколько же у Вагнера музыки, которую я люблю, но которая в бесконечном потоке проходных мест им же самим затирается, разрушается. И пришла идея: сделать из этой любимой мною музыки отдельный спектакль. Отобрал наиболее романтические, чувственные, даже эротические фрагменты, и когда все соединилось, вышла как бы еще одна,
— Вам не кажется, что Вагнер был человеком на грани психической нормы, а то и за ней: откуда эта страсть к самым темным человеческим проявлениям — злобе, предательству, жажде убийства? Какие большинство его героев гнусные, подлые — все эти карлики, драконы, рогатые рыцари... И даже в главных героях часто зло часто побеждает все остальные побуждения: как мечтает Брунгильда убить Зигфрида, каким мелким, мстительным неврастеником проявляет себя главный бог Вотан!
— Потому что все они — нелюди. Или по крайней мере не люди. Невозможно опереться на живую эмоцию. Мне кажется, фигуру Вагнера лучше не изучать, а просто слушать его музыку. Когда я начал изучать его труды, мне стало совсем худо. Кстати, такая же история с Пуччини: знаю его клавиры наизусть, запусти на Луну — там все по памяти восстановлю, от раннего «Эдгара» до незаконченной «Турандот». Но стоит погрузиться в его биографию, и кажется — хуже человека не существовало в мире. Если вас, не дай Бог, занесет в его дом-музей в Торо-дель-Лаго, то вряд ли вы потом захотите туда возвращаться. Представляете: столовая, спальня — а рядом кладбище: он завещал похоронить себя внутри дома. И родственники его там похоронены. Или — коллекция оружия с кровью всех животных, которых он убивал на охоте. А как вам свыше сотни судебных процессов в связи с изнасилованием несовершеннолетних — в Торо не было семьи, где бы он не тронул какую-нибудь юную девочку. На озере стояли два его корабля, «Пинкертон» и «Баттерфляй», которые никуда не плавали, потому что он жил безвыездно, — он туда водил девушек. А если бы он еще чуть-чуть подольше пожил, стопроцентно был бы в фашистской партии: вся его идеология к этому подводила. Плюс жуткий плагиат — он платил огромные деньги, чтобы был полностью обезврежен и затерт его конкурент Леонкавалло, тоже написавший оперу «Богема». А из оперы Джордано «Сибирь» он взял 12 страниц, не поменяв ни одной ноты. Великий композитор? Скорее великий компилятор. Но притом, конечно, потрясающий мелодист. И один из первых, кто оценил возможности джаза, в Торо на традиционном пуччиниевском фестивале обязательно есть джазовый концерт...
— А я считал, что это самый человечный композитор: сколько боли за слабых и униженных — Мими, Чио-Чио-сан...
— Да он смаковал их страдания! Вспомните допрос Тоски, где в это время за стеной кричит на пытке Каварадосси. А если вернемся к трудам Вагнера, просто увидишь будущие печи, где нацисты сжигали евреев — это была его тема, он это придумал, а гитлеровцы использовали. Я уж не говорю о «мелочи»: в Байройте, в театре, построенном по проекту Вагнера, сделаны специально неудобные лавки, чтобы человек не заснул во время длинных опер. И зал запирается на ключ, чтобы никто не мог выйти. Даже если у зрителя инфаркт — пусть он умрет, но на опере пробудет до конца. Насилие в музыке, насилие и вокруг нее. Я, наверное, глупо выгляжу, когда начинаю этим возмущаться, для вагнерианцев тут, возможно, источник болезненного наслаждения. Но ведь даже Верди, попсовый композитор, который вряд ли в своей жизни дослушал хоть одну оперу Вагнера до конца, испытал его влияние. Что говорить про Чайковского, а особенно про Римского-Корсакова: если уж кого называть русским Вагнером, то его — с этими невозможно длинными операми, которые все время вызывают желание взять ножницы и что-то вырезать для их же блага. Я так и делал в «Царской невесте», например, потому что своими длиннотами там композитор убивает сам себя.
— «Царская невеста»? Мне казалось, вот уж предельно плотная драма.
— Да где же плотная? Если Грязной — опричник, мерзавец, который убил семью Любаши, а ее взял к себе наложницей, — в первом действии, когда к нему приходит жрать водку его друг Малюта Скуратов, такой же мерзавец и убийца, — вдруг устраивает концерт песни и танца! Вступает хор, гусляры... Да он, Грязной, уже не бандит, а благородный человек, директор филармонии, меценат! И пока идут танцульки, все забывают про главную историю, потом еще нужно полчаса, чтобы вновь в нее войти. Или: идет ария Грязного «Не тот я стал теперь, все миновало...» И вдруг речитатив: «Не тот теперь я стал, к чему насилье...» Масло масляное. Это чистое вагнерианство: рядом с действительно яркой арией — пустое музыкальное пространство, которое лишь разжижает действие. Напоминание о сюжете тем, кто проспал арию. Вот такие вещи я при постановке убирал. Но Римский-Корсаков, в отличие от Вагнера, менялся в живую сторону. Посмотрите его «Кащея бессмертного» или «Золотого петушка», написанного уже под влиянием Дебюсси и Равеля, которых он вроде бы не любил, но это подхлестывало в нем желание сделать еще ярче, чем у них. Дело в том, что Римский-Корсаков жил в России, а здесь на рубеже веков время было намного более интересное и творческое, чем в Германии.
— В чем же главная находка Вагнера?
— Его музыка — это драматургия разрушения, она не может врачевать. Но иногда такое искусство тоже важно, оно будоражит. Вагнер отмассировал музыкальную культуру того времени, совершил грандиозный прорыв в музыке. Увеличил роль оркестра и принизил роль певца, который стал одним из инструментов оркестровой ткани. Система музыкальной драматургии у него совершенно не классическая: лейтмотивы, присвоенные персонажам, — это такая теоретическая выдумка, а не естественно выливающиеся музыкальные характеристики героев, как было, например, у Моцарта. Вагнер — анти-Моцарт, его музыка не столько эмоциональна, сколько физиологична: когда мы слушаем эти соединения инструментов, аккорды, кульминации, наши жилы начинают вибрировать чисто физически. Вибрация всего нашего организма — в этом ноу-хау Вагнера.
— Кого из русских композиторов можно назвать его антиподами?
— Конечно, Чайковского (хотя мы с вами и говорили о вагнеровском влиянии на него): он никогда никому ничего не навязывал, наоборот — всю жизнь сам страдал и терпел. А в ХХ веке — Шостаковича. Хотя у них обоих тоже очень силен оркестр, музыка эмоционально взрывная, но все это сделано через чувственную русскую душу, мы способны заплакать вместе с персонажами, улыбнуться. Заплакать вместе с Брунгильдой невозможно.
— Помните, в фильме «Меланхолия» Ларса фон Триера именно музыка Вагнера сопровождает гибель Земли.
— «Смерть Изольды» — конечно, абсолютный шедевр. Но для меня в гораздо большей степени с гибелью Земли ассоциируется ария Памины.
— Тихая и трогательная жалоба героини из «Волшебной флейты» Моцарта? Но почему?!
— У меня ощущение, что если бы цивилизации нашей суждено было пропасть, то именно под такую простую, истаивающую на пианиссимо музыку.
— В Моцарте, конечно, есть эта щемящая нота боли, которой совсем нет у Вагнера. Хотя не сомневаюсь, что Вагнер боготворил Моцарта как воплощение немецкого духа.
— Мне кажется, он ему скорее противостоял. Если бы они жили в одно время, они бы не были друзьями.
— Это факт, Вагнер был слишком высокомерен для такой дружбы. И с прямолинейным грубияном Бетховеном они бы вряд ли подружились. Думаю, старина Людвиг, приверженец идеи «Обнимитесь, миллионы», в своей простоте нашел бы повод набить ему морду. Кстати, я не уверен, что сам Вагнер мог бы кому-то набить морду. Он мог поступить конфликтно и даже некрасиво, но дистанционно — отбить чужую жену, жениться на дочери друга, которому он ровесник... Но вернемся к музыке: что следующее у Вагнера вы бы поставили? Наверное, если вам близка комическая струя, «Нюрнбергских мейстерзингеров»?
— Как раз нет, если бы я решился делать, то «Тристана и Изольду». Все-таки это опера о любви, хоть и сверхчеловеческой. И может быть, «Парсифаля».
— А из постановок «Тристана» какая вам больше нравится?
— Спектакль Дмитрия Чернякова в Мариинском театре.
— Где с сотого этажа роскошного отеля, в котором выясняют отношения герои, видна война в городе, и она в конце концов накрывает их... Но в одном вашем интервью я прочитал, что на сцене вам не хочется современной обыденности, вы стремитесь к романтической возвышенности. Грубо говоря — не надо одевать Аиду в ватник.
— Немирович-Данченко говорил: театр — это зеркало. От постановщика зависит, как это зеркало повернуть и что в нем отразить. Сегодняшнее время мне кажется до такой степени аморальным и болезненным, столько грязи мы видим на улице, а особенно в телевизоре, что в музыкальном театре хочется сосредоточиться на любви, приподнятой над жизнью. На чувствах, которые возвышают нас над обыденностью и вызывают сознание: ВОТ КАК должно быть!
— Если бы вы встретили Вагнера, что бы ему сказали?
— Я бы не пошел на эту встречу. Чтобы не разочаровываться в том, чем очарован.
