Стариной тряхнули столь ярко, что затмили иные совсем свежие работы: речь о «Летучем голландце» немецкого режиссера Петера Конвичного.
Не говорю уже об обаянии этой оперы гениального композитора, в которой непосредственность и романтизм молодости сочетаются с полным сочинительским мастерством. Сколь мощна живописная увертюра, пугающе дика баллады Сенты, уютны бюргерские полечки и лендлеры, сметаемые вихревой стихией матросских хоров… В 2004 году Петер Конвичный в этой совместной работе Большого театра и Баварской оперы нашел современный ключ к произведению 170-летней давности: его Сента не просто одержима иррациональной страстью к моряку, обреченному проклятием на вечные скитания. Режиссер показывает, что такая маниакальная зацикленность на отвлеченной идее – вовсе не безобидное чудачество, а почва для самых опасных человеческих проявлений (см. http://www.trud.ru/article/16-07-2004/74535_peter_konvichnyj_menja_vsegda_tjanulo_na_vostok.html) Сента для композитора, ее придумавшего, была идеалом женского самопожертвования и бунта против обыденности; у современного постановщика она фанатичка, запутавшаяся в данных ею клятвах и находящая выход в теракте, уничтожающем и ее саму, и весь запутавший ее мир. Кстати, не сказалась ли во «взрывном» финале оперы и генетическая память Конвичного, родившегося в январе 1945-го в бомбоубежище под рокот англо-американского налета? Ну а события самых последних дней показывают, что актуальность выбранной режиссером «террористической» тематики за 9 лет, к сожалению, ничуть не ослабла.
Нисколько не устарела и сама постановка. Все так же удивленно (но, по-моему, без осуждения) ахает публика, когда после традиционного первого действия на сумрачном морском берегу мы вдруг оказываемся в залитом светом современном тренажерном зале, где невесты моряков под хор «Крутись, жужжи, колесо»… нет, не ткут себе свадебные одежды, но сгоняют жир на велотренажерах, т.е.по сути занимаются тем же самым – обретением свадебной формы (сценограф – Йоханнес Лайакер). И то же «ах!» раздается в конце, когда в кульминации драмы Сента с безумной улыбкой катит на все обрыдшее ей общество, на опостылевшего ей прежнего возлюбленного и ускользающего от нее нового суженого бочку с порохом, и взрыв накрывает все чернотой, в которой живые умолкают, и самые последние такты тихо с шипом доигрывает пластинка с какого-то забытого богом патефона…
Более того, спектакль заблистал и какими-то новыми красками. Например, от начала до конца по сцене ходит некий босоногий ангелочек с крайне ядовитой улыбкой – очевидно, символ безумной Сентиной страсти. Не помню его по прошлой версии – а может, просто тогда не обратил внимания…
К активу нынешней постановки надо отнести великолепного канадского баса Натана Берга, который не только голосом, но и роскошной демонической фактурой подходит к роли Голландца. Не проигрывает ему наш баритон Александр Телига (простодушный корыстолюбец Даланд), а Марат Гали запоминается сочным тенором и комической игрой даже в небольшой партии Рулевого. То же самое можно сказать о ярком меццо-сопрано Евгении Сегенюк (няня Сенты Мари, здесь показанная как энергичный тренер девушек). Менее убедителен Виктор Антипенко в партии прошлого, отвергнутого Сентой жениха Эрика – его голос силен и по-своему красив, но артист слишком однопланово им пользуется. И откровенное недоумение вызвал выбор американского сопрано Марди Байерс на главную женскую роль: ее Сента была хороша в пианиссимо, но эта партия требует прежде всего мощи вокала и властности выражения, чем гостья, к сожалению, пока не смогла похвастаться.
Зато мощи и властности хватало в многокрасочном звучании хора (хормейстер Валерий Борисов) и оркестра: дирижер Василий Синайский прекрасно вошел в ткань партитуры, девять лет назад оживленной для Большого театра его тогдашним музыкальным руководителем Александром Ведерниковым.
