Девять романов, десятки повестей, две панорамные трилогии, множество экранизаций. Лауреатство в «Большой книге» и множество других престижных премий — вот штрихи к ее портрету. А теперь, отмечая 50-летие творческой деятельности, Дина Рубина отважилась на автопортрет под названием «Одинокий пишущий человек».
-Дина Ильинична, в новой книге вы говорите: «Жизнь — потрясающая штука, если затевать ее вовремя». А вы свою затеяли вовремя? И бывает ли, что человек прожил жизнь, упустив момент для этого?
— Чувство непоспевания за жизнью знакомо любому. Если молодой человек после школы поступает в медицинский, оканчивает его, затем ординатуру, вкалывая на дежурствах, подрабатывая на скорой, а к 40 годам становится уважаемым, затем замечательным, а потом и вовсе выдающимся хирургом, к которому стремятся попасть больные, то, пожалуй, годам к 50 он понимает, что жизнь свою «затеял вовремя». Но такая целеустремленность доступна не всем. Бывает, человек ищет себя пять, 10 лет: Где-то в 37 понимает: нет, это не его, он хотел бы заниматься: скажем, режиссурой. И поступает во ВГИК, где выглядит переростком на фоне толкущихся рядом мальчиков-девочек. Хотя и на этом пути случаются свершения.
— Как пришла идея написать книгу о писательстве?
— Скорее, не идея, а время пришло. И сошлись обстоятельства: меня попросили написать предисловие к книге Доротеи Бранд о законах профессионального мастерства, созданной чуть ли не сто лет назад, — и одновременно я читала книгу Харуки Мураками о том же. Все это порождало массу мыслей и ассоциаций. Завершив предисловие и отослав файл в редакцию, я, вместо того чтобы закрыть тему, написала: «Глава первая. «Из чего делают писателей?». Планета засела в карантине, никто меня не отвлекал. И книга покатилась весело, увлеченно. Оказалось, я много лет копила эти наблюдения — иногда смешные, иногда довольно грустные. О том, как со временем меняется читатель и как менялась я сама.
— Насколько значим в литературе институт наставничества? Можно ли учиться у Бунина, Толстого, Чехова, Набокова?
— «Наставничество» — это про швейную фабрику имени Клары Цеткин. Существует, конечно, литинститут, но, думаю, его роль не столько в том, чтобы научить, сколько обеспечить творческую среду. Это тоже важно для начинающего: услышать мнение наотмашь, а потом вдруг узнать: «Старик, ты гений!». А учиться у Бунина или Чехова? Да хоть у самого себя. Творческий человек всегда ищет, у кого бы научиться. Так кошка ищет нужную травку.
— Насколько необходимо признание? Стали бы вы дальше работать, если бы ваша первая повесть не «взлетела» в «Юности» с трехмиллионным тиражом?
— Ах, какой приятный вопрос. Помните Изнуренкова из «Двенадцати стульев»: «Ах, ах, скажите, это действительно аукцион?..» Да за признание не то что писатель — любой душу продаст. А продолжила бы я писать: Не очень понимаю этого «бы». Моя рука тянулась к выведению на бумаге закорючек не из-за того, что я жаждала успеха (хотя, конечно, жаждала!), — а вследствие иссушающего стремления к проговариванию каких-то желаний и чувств. Я просто была маленькой паршивой графоманкой. Ну отказали бы в трехмиллионной «Юности», пошла бы, наверное, в газету «Пионер Востока». Что уж сейчас гадать.
— Трилогия «Наполеонов обоз» вошла в финалисты «Большой книги». Как вы относитесь к литературным премиям? Ведь не секрет: жюри отмечает одних авторов, а публика читает, как правило, совсем других.
— Премии — штука хорошая, особенно когда молодой и небогатый писатель получает некую сумму, позволяющую спокойно поработать несколько месяцев. Но любая премия — это мнение группы людей. И, увы, отнюдь не гарантия того, что за твоей книгой немедленно побегут в магазин. В основе прочного успеха лежит только одно: умение захватить читательское внимание.
— Следите за современной прозой? Согласны ли с мнением, что писатель должен читать современников?
— Писатель никому ничего не должен. Может всю жизнь читать поваренную книгу или пособие по разведению канареек. Своих пишущих современников мы, как правило, не любим — просто за факт их существования, ибо писатель всегда погружен в свой мир, в свою мелодику фразы, в свой образ мышления. Ему мешает чужое дыхание в затылок или рядом.
— В интервью «Труду» Данил Корецкий сказал, что в литературе наступило время женщин. Из них более чем наполовину состоит читательская аудитория, ну а к давно признанным именам писательниц — Улицкой, Петрушевской, Токаревой — добавляются свежие: Гузель Яхина, Яна Вагнер, Анна Старобинец, Наталия Ким, Анна Матвеева, Евгения Некрасова. Изжит ли давний стереотип насчет «дамского рукоделия» в литературе?
— Время женщин наступило давно, лет 70-100 назад, с тех пор как женщине было дозволено учиться, творить, совершать открытия, писать книги, картины: Не знаю пока, как к этому относиться, но и в выставочных залах, и в филармониях, и в театрах сейчас женщины в явном большинстве. Что касается литературы, то важна индивидуальная интонация. В настоящей творческой среде стереотипам не придают значения, писатели обычно знают, кто из коллег чего стоит, и уважают хорошую работу. А среди читателей стереотипы надо ломать, аудиторию воспитывать.
— Критики определили героя вашего романа как homo memoriaе — человека вспоминающего. Вы откровенно признаетесь, что отнюдь не счастливое ваше детство было «лавированием между Сциллой и Харибдой». Травматичный опыт хорош для построения драматического сюжета, но полезен ли он в самой жизни?
— Воспоминания значимы не только для писателей. Отнимите их у человека — и личность испарится. Сумма воспоминаний и опыт — это и есть человек. Кстати, в литературе на теме «потери воспоминаний» — вследствие болезни или катастрофы — строятся многие произведения. А для писателя воспоминания — достояние, Клондайк, из которого он черпает сюжеты, мысли и чувства. И неважно, чем они окрашены, травматичным или радостным был детский опыт. Все работает в творчестве на полную катушку — разумеется, при наличии таланта.
— Сейчас много говорят об истории, а о будущем, кажется, отучают думать вообще.
— Знание истории отечества или, крупнее, мирового процесса непременно для образованного, уважающего себя человека. А будущее никуда от нас не денется. Оно и так валится на нас ежедневно — и могучими техническими достижениями, и преступлениями и ошибками, которых, возможно, человечеству удалось бы избежать, если бы оно старательнее изучало прошлое.
— Не думали ли вы о социальном проекте вроде того, что сделала в свое время Людмила Улицкая, собрав истории детей 1940-х? Истории какого периода вам бы хотелось собрать?
— Достигнув определенного возраста, писатель старается осмыслить прожитый путь. Человек вообще с большим удовольствием и вниманием думает о прошлом, особенно о своем. Наблюдая жизнь тех, кого знаешь десятилетиями, ты мысленно охватываешь эпоху. И это нормальное писательское занятие, которое приводит к созданию книг. У меня, конечно, тоже есть своя ностальгия по временам, «когда деревья были большие». Это, полагаю, и есть самое интересное в любом писателе: его мир, которым он делится с читателями. В моих книгах заключен этот мир, где толпятся мысли, сюжеты, судьбы любимых людей. Это и есть мой социальный проект.
