Давно уже на одном галерейном «квадрате» не бывало такого скопления неслучайных людей. Все знают друг друга, и все они поклонники творчества Татьяны Назаренко. Сама она все время оказывалась на фоне какой-нибудь из своих работ, — что неудивительно: они большие, эти яркие, сюжетные полотна, — и была до забавности похожа на своих персонажей.
Эта деталь сродни открытию — особенно в свете того, что в былые времена Татьяну то и дело обвиняли в нелюбви к людям. «Что ж это они у вас такие утрированно несимпатичные?» — всегда дотошествовали журналисты. «Разве?» — искренно недоумевала Назаренко. Ей-то казалось, что персонажи ее картин ровно такие, как в жизни. И вот теперь ясно, что правы и любознательные истцы, и ответчица. Что иллюзий по поводу людей у художника нет, и она не собирается ни приукрашивать их, ни романтизировать. Она к ним относится иронично, так же как и к себе. В конце концов, вся наша жизнь — всего лишь собрание человеческих историй: еще от Ноя и Каина.
«Татьяна Григорьевна, я и не ожидал увидеть в ваших новых работах столько секса, насилия, вероломства — все эти девушки, убивающие мужчин:» — растерянно бормотал молодой галерист, развешивая картины. «А что, разве вам такие не попадались? Еще попадутся», — успокоила Назаренко. У нее такой опыт. И она препарирует его с профессионализмом патологоанатома, со стойкостью бойца, не привыкшего пасовать, с жизнелюбивой страстностью породы, от которой не скроется ни одна деталь — глаз-то наметан! Ее такой черный, всевидящий глаз из-под густой черной челки. А сама, того и гляди, схватит швабру и взмоет ввысь со словами: «Свободна!»
Три обнаженные тетки — три грации в назаренковской интерпретации — выпивают за столиком, а по небу летит одетый мужчинка. Предмет их любви. На жарком красном фоне расположилась другая обнаженная, в этническом тюрбане, — «Любовь», работа 2007 года. Вот, значит, каково было у нее на душе тогда. Посвященная публика легко вычисляет, почему. А сегодня вдруг масштабное «Вожделение. Лот и дочери». И тоже все в курсе.
Но если отбросить то, что лежит на поверхности, все эти наши основные инстинкты, то видно, насколько одиноки ее персонажи. Тетки купаются в реке и явно о чем-то говорят, перекидываются хотя бы междометиями. Но стоит присмотреться — взгляд у каждой опрокинут внутрь себя, и вот у нас уже нет ощущения связи меж ними, и чем дольше смотришь, тем больше чувствуешь эту их отрешенность. Монологи — да, беседа — нет: Не слышат друг друга, не интересны друг другу. Может, художник и не задавался целью передать одиночество среди людей, но когда он искренен, его посыл, пусть и невольный, считывается с холста не хуже иного текста, изреченной фразы, привязчивой рифмы или стихотворного размера, что на время становится новой мерой — как метр, килограмм или рентген:
А если уж назвать все своими именами, работы Назаренко — это отличная, от души, оплеуха гламуру во всех его проявлениях. Что особенно приятно, поскольку это блестящее ничто как жизненный стандарт и мерило вкуса практически уже вытеснило все живое и неформатное с телевидения и из других сфер общественной жизни. И за нее, оплеуху, отдельное спасибо.
