Картина, представляющая немецкое кино, завоевала Приз жюри. Он не самый значимый в каннской иерархии, но достаточно весомый для того, чтобы привлечь к картине внимание мировой киноэлиты. Германия уже выдвинула «Звук падения» на «Оскар».
Сняла фильм Маша Шилински — молодая женщина с бурной биографией. Она родилась в семье немки и француза. Ее мать, режиссер по профессии, частенько брала дочь с собой в экспедиции. Так что детство Маши прошло на съемочной площадке. Когда Маша подросла, она несколько лет отдала бродячему цирку-шапито, выступая в качестве танцовщицы с огнем. Потом выучилась на психолога. Но кинематографические гены взяли свое, и в 2017 году Шилински сняла полнометражный дебют «Дочь», который попал на Берлинский фестиваль, а затем был показан еще на десятках кинофорумов.
Поговаривают, что и «Звук падения» должен был украсить программу Берлинале, но могущественный директор Каннского фестиваля Тьерри Фремо переманил фильм на Лазурный берег. И, похоже, правильно сделал: «Звук падения», премированный в Каннах, стал одним из самых обсуждаемых событий нынешнего киносезона. И если фестивальная публика подарила фильму всего 4 минуты оваций (иным картинам здесь аплодируют по 20 минут), то критики «Звук падения» в массе своей приняли с энтузиазмом. А некоторые горячие головы даже поспешили сравнить фильм Шилински с «Зеркалом» Тарковского и «Амаркордом» Феллини...
«Звук падения» охватывает целое столетие: от начала ХХ века и вплоть до наших дней. Но многие важные исторические события — две мировые войны, крушение социализма, раздел, а спустя полвека воссоединение Германии — таинственным образом оказались за пределами фильма. О них можно будет в лучшем случае догадаться по случайно брошенным репликам и отдаленным отзвукам событий. Странная, прямо скажем, избирательность для эпического по замаху и длительности (150 минут экранного времени) киноромана. Но будем судить «Звук падения» по законам, которые установила для себя автор.
В центре фильма Маши Шилински — не общественно значимые события, а сугубо частные судьбы четырех поколений обитателей фермерского дома в регионе Альтмарк. Стройного сюжета в «Звуке падения» зрителям найти не удастся: действие будет совершать скачки то на четверть века вперед, то назад, в преддверие Первой мировой войны. То в 40-е, то в 80-е, то в наши дни. «Поводырями» зрителей в этом фрагментарном кинопутешествии по разным эпохам окажутся Альма, Эрика, Анхелика, Ленка — дети и юные девы, чьими глазами (подчас через полуоткрытую дверь, замочную скважину или щели в заборе) будут увидены те или иные события фильма.
Детский взгляд по природе своей избирателен, одухотворен и поэтичен. Вот и «Звук падения» завораживает невероятной красотой «картинки». Охряный колорит сумрачных интерьеров поместья, приглушенный свет керосиновых, затем электрических ламп, золото пшеничных нив, зыбкая игра волн в текущей сквозь века местной реке, скульптурно вылепленные мужские плечи и торсы, пленительные очертания юных женских коленок, ключиц и лиц — эта экранная живопись производит гипнотическое воздействие. Любой кадр можно взять в рамку — и хоть сейчас в экспозицию Дрезденской галереи. Довершает дело звуковой ряд фильма, в котором органично слились шепоты и стоны, скрип половиц и жужжание мух, топот голых пяток по стерне и плеск речной воды. И какой-то тревожный гул — не иначе как гул исторического времени.
Тем удивительнее, что этой визуально-звуковой роскоши противопоставлен неизменно убогий, откровенно жестокий мир человеческих связей и отношений. Семилетняя малышка Альма, только входящая в мир на заре ХХ века, будет вовлечена (и мы вместе с нею) в длительные похоронные ритуалы своей семьи. В день усопших ее оденут в черное платье, станут фотографировать на фоне скорбящих родственников, потом будет безмолвный и мрачный поминальный обед. Спустя время ситуация повторится на похоронах ее старшей сестры, бросившейся под колеса тяжело груженой повозки. А еще умрет неизвестный нам мальчик, которому, уже мертвому, муха залезет в рот, потом умрет бабушка, и так по кругу.
Смерть вообще станет одним из главных сюжетообразующих мотивов повествования, ее черное крыло, так или иначе, бросит тень на судьбы всех персонажей фильма. Это не считая пощечин, членовредительств, инцеста, суицида, выхолощенных служанок для удовлетворения сексуальных нужд мужчин, жестоких розыгрышей типа прибитых гвоздями башмаков, чтобы человек, вступив в них, грохнулся на пол во весь рост. В 80-е развлечения станут не столь жестокими, но не менее тупыми: надо будет проехать на велосипеде мимо таза с мерзкими, скользкими угрями и, к ликованию публики, выхватить одного из них. Анхелике, вступающей в пору расцветающей женственности, это удастся, но не получится выскользнуть из скользких лап похотливого дяди...
Режиссер рифмует разные эпохи, избирательно находя в них только боль, родительское предательство, физические и душевные травмы, подлость, трусость, жестокость и снова смерть, смерть, смерть. Как будто в мире вдруг исчезли любовь, жалость, сострадание, сестринская нежность, надежная отцовская опека, тихая материнская ласка. Соглашаться с таким однобоким взглядом на течение человеческой жизни, равно как и человеческой истории, не хочется, несмотря на неоспоримое режиссерское мастерство Маши Шилински. И потому сравнения ее фильма с пронизанными гуманистическим светом фильмами классиков ХХ века кажутся мне завышенным авансом.
