В начале недели в Театре Наций в рамках внеконкурсной программы «Золотой маски» и при поддержке Фонда Михаила Прохорова состоялись показы спектакля «Лед» — фантастической и вместе с тем аскетичной постановки Константина Богомолова по одноименному роману Владимира Сорокина.
Для Богомолова, чья известность прочно связана с эпитетом «скандальный», «Лед» — не первая работа на европейском сцене: в лиепайском театре он поставил комедию «Ставангер», в Малом театре Вильнюса — серьезную драму «Мой папа — Агамемнон». Но польский Teatr Narodowy — не то что эти маленькие театры, он сравним с нашим МХТ, где Богомолов, кстати, поставил три спектакля. Впрочем, «Лед» не похож ни на один из них.
Вызывающий, нарочито выходящий за все дозволенные пределы, балансирующий, да иногда и сознательно переступающий черту пошлости, Богомолов, казалось бы, нашел своего идеального автора — Владимира Сорокина. Обвинения в адрес обоих до неприличия похожи, вот только Сорокин свою долю помоев получил лет 10 назад, а череда выпадов в адрес Богомолова еще не закончилась. Правда, в этот раз публике, привыкшей к богомоловским выходкам, пришлось воздержаться. К постмодернистсому тексту Сорокина режиссер относится с гораздо большим почтением и серьезностью, чем к шекспировскому «Лиру» или «Братьям Карамазовым». В его новом спектакле нет ни сексуальных сцен, ни обнаженки, ни нарочитых поп-артовых декораций, сдобренных видеорядом, ни вызывающих костюмов, которых наверняка ждали зрители, шокированные подобной работой с «Братьями Карамазовыми» или «Идеальным мужем».
«Лед» получился максимально сдержанным, даже аскетичным. Из декораций — лишь десяток бежевых ракладушек да черный гроб-матрешка. Еще одна деталь — белый экран, на который иногда будет проецироваться текст Сорокина. Не всегда герои будут его произносить — Богомолову, видимо, важно, чтобы зрители его именно прочли, плотно соприкоснулись именно с писательским словом, и в этом, конечно, проявляется максимальное уважение к литературной первооснове. На этом фоне актеры варшавского театра будут произносить монологи и вступать в диалоги, разыгрывая сорокинскую трилогию — «Путь Бро», «Лед» и «23 000». Герои, голубоглазые блондины (их, кстати, играют актеры нарочито несоответствующей внешности) ищут себе подобных, или избранных — тех, кто стоял у истоков и у кого сердце живо. Определить «своего» можно, лишь «простучав» его грудную клетку ледяным молотом, разбудив спящее сердце. Когда все избранные в количестве 23 тысяч соберутся вместе и направят свет своих проснувшихся сердец в центр круга, недоразумение под названием Земля исчезнет и мир снова превратится в чистый свет.
Богомолов делит свое театральное повествование на две части — Ветхий и Новый Завет. В первой рассказываются истории новообращенных — проститутки, студента и олигарха, которые только пытаются смириться с тем, что у них есть сердце и оно говорит. Вторая часть посвящена новому мессии — женщине по имени Храм, которая пережила немецкую оккупацию, потом была обращена и отправилась проповедовать и «простукивать» в СССР. Ради больших целей она сотрудничала с НКВД, а потом терпела от МГБ пытки. Один из надзирателей помог ей сбежать, взамен она обещала увезти его за границу, но ему пришлось довольствоваться могилой на заднем дворе конспиративной дачи других «избранных». Но даже после таких историй она не оставила «святое дело» и даже в 92 года продолжала помогать новичкам, напоминая, что ради одного «своего» нужно уничтожить порядка сотни «пустых», «мясных машин». К новеньким она выходила во всем светло-голубом — под цвет глаз, неба и светлого будущего.
Вторая часть практически полностью построена на монологе Храм, который она рассказывает долго, почти магически, словно заклинание для зала. Вообще актеры у Богомолова — это своеобразные медиумы для сорокинского текста, для еще одного альтернативного Писания. В такой игре есть что-то антибрехтовское — зачарованность словом и полное доверие ему, которые Богомолов в итоге превращает в лейтмотив спектакля. Его Писание — это история человечества, являющая собой череду заблуждений, которым особенно остро, как ни странно, подвержены самые яркие его представители. Так, ключевой в музыкальном сопровождении спектакля становится знаменитая рапсодия Ференца Листа, но под эти роскошные аккорды со сцены цитируются антисемитские высказывания композитора. Этот народец, 23 тысячи избранных, поначалу тоже ассоциируются с неким избранничеством, с тайной, недоступной остальному человечеству, «мясным машинам», к которым невольно начинаешь себя причислять. Но эта ассоциация испаряется к концу спектакля, открывая другую важную мысль — о том, как легко мы готовы прощать насилие ради больших идей. Более того — готовы даже не замечать его, считая, что простукивание ледяным молотком, после которого 99 процентов умрут и лишь у одного останется шанс на выживание, — это не насилие, а единственный пусть к светлому будущему. Недаром своеобразная религия 23 000 берет свое начало в Третьем Рейхе. Эта идея Богомолова ярко откликается и в современных событиях: когда обычный человек не в силах осознать воздействие пропаганды, льющейся со всех сторон, единственной возможностью не поддаться ей остается отказ от принятия насилия. В любом его проявлении.
