— Диск очень целен, по сути выдержан в одном настроении. Почему же понадобилось столько лет, чтобы его сделать?
— 14 лет как раз ничего не делалось, все сделалось за последние полтора года. 14 лет — это была наша ссылка на необитаемый остров, наша Святая Елена, где мы отходили от наших побед, фанфар, праздничных шествий… Я называю это нашей великой музыкальной аскезой, когда я и Михаил Габалаев, мой партнер по «Мегаполису» и продюсер всех наших музыкальных проектов, сами в студии ничего не играли и не пели, а только сидели в продюсерских креслах и пропускали через себя бесконечные токи от других талантливейших артистов. Эти токи нас очищали и заряжали одновременно. И прошло столько времени, сколько, видимо, было нужно, чтобы наши батарейки полностью зарядились. Взяв гигантскую паузу, мы накопили такой зрелый опыт и жажду собственной музыки, что в определенный момент внутри нас, как говорится, перещелкнуло, и наши намерения включили вокруг себя очень сильное магнитное поле, куда попали случайные встречи, случайные слова, случайные мысли. Все это выстроилось в некий порядок и стало альбомом.
— Но почему «Супертанго»? Ведь танго — это страсть, любовь на грани смерти. А у вас светлая философская грусть.
— Так называется титульная песня, причем название к ней приклеилось само, в процессе ее появления, а появилась она у нас в ходе импровизации, когда мы разыгрывали
— Может быть, потому, что у вас тоже разговор идет о любви и смерти?
— Возможно.
— Известна ваша любовь к немецкой культуре, вы и прославились впервые, перепев
— Для меня ваши слова неожиданны и приятны. Откуда этот образ, сказать не могу, тут не было никакой специальной тенденции. Скорее, это то, что живет внутри нас, днем на свет не появляется и сознательно не отображается.
— А завершение альбома прозвучало просто как у великого
— Это еще один комплимент, вы здесь тоже в точку смотрите: последние полтора года 95 процентов того, что я слушаю, — классическая музыка. Притом что в классике я был абсолютный профан, но теперь, на этом отрезке моего пути, она мне наиболее интересна. И особенно интересно то, как играют мировую музыку русские исполнители. Они очень глубоко копают. Например, Бах в интерпретации Рихтера, а особенно великого современного пианиста Григория Соколова, впрямую резонирует с сегодняшним днем.
— Вас не смущает, что популярность большинства ваших собственных вещей не может пока сравниться с популярностью тех самых «Карлмарксштадта» и «Волги», музыка которых, собственно, сочинена не вами — это советские классики Френкель, Фрадкин?..
— Эти песни пошли в народ внешне на уровне анекдотов, но по сути за каждой тянется философский след, на уровне понятий «Россия — Германия», «СССР — ГДР», «Волга — Рейн», «враги — друзья»… С большой любовью переведя их на немецкий, я, мне кажется, копнул достаточно глубоко, и в них много чего срезонировало. Но вы правы, эти штуки мне иногда мешают в том плане, что человек недостаточно осведомленный воспринимает «Мегаполис» только по ним. Хотя наши истинные поклонники знают, кто мы на самом деле. Каждая музыка находит те сердца, которые готовы ее воспринимать. Если у этой музыки потенциально 100 тысяч любящих сердец, она их наполнит, если миллион — наполнит миллион. Это сложные, никем не просчитанные и не просчитываемые законы, с которыми нужно смириться и слушать только свое сердце.
— Очевидно, на альбом повлияли другие ваши проекты этих лет — например, ваш дебют в жанре литературного романа «Юбка»?
— Он повлиял в главном — в момент его написания в добровольной хорватской ссылке, в домике моих друзей под Дубровником у моря, одним хмурым ноябрьским днем, находясь в полном одиночестве, я понял, что никогда в жизни больше не вернусь к офисной работе. Хотя она тоже была достаточно интересна — я возглавлял компанию
— Еще до нынешнего релиза вы выложили альбом на известном ресурсе «Kroogi.ru», призывая посетителей сайта заплатить, чтобы группа смогла издать его на виниле. Можно сказать, выставили шапку, как уличные музыканты. Это оправдало надежды?
— В принципе таким исполнителям, как мы, жить продажей носителей и файлов в сегодняшней ситуации нельзя. Доходы от концертов в нашей стране традиционно играют главенствующую роль. Что касается акции «Супертанго» — винил», мы собирали деньги по так называемой доверительной схеме. Это значит — если мы собираем нужную сумму (речь шла о 5–6 тысячах евро), то диск печатается. Если не набираем — диска, естественно, нет, а собранные деньги возвращаются тем, кто их внес. Это не нами придумано, это старинная практика, зафиксированная еще в средневековой Германии в так называемом «Протоколе уличных музыкантов», когда, допустим, некий дядюшка Гаспар объявлял: дорогие горожане, если хотите, чтобы я впредь вам играл хорошую музыку, скидывайтесь и платите. Тем самым публика становилась по сути соучастницей возникновения музыки, а исполнитель брал на себя ответственность за качество продукта. По тому факту, что диск вышел, вы можете судить, что в нашем случае доверительная схема полностью себя оправдала. В среднем каждый из наших посетителей на «Кругах» внес по 50 центов, а это очень хороший показатель.
— Для чего в век цифровых носителей производить винил?
— Понимаете, виниловый звук — это естественный звук. Не зря такой вид записи называется аналоговым. Цифровой звук — это математическое описание реального звука. Оно может быть более или менее точным, но это лишь описание, а не сам звук. Представьте себе, что вы греетесь у камина или у батареи центрального отопления. Разница точно такая же, как между винилом и цифрой. И музыканты это понимают. Особенно когда нужно выпустить сувенирный тираж. Сейчас каждый мало—мальски значимый альбом дублируется виниловым изданием. Еще лет пять назад такого не было, казалось, винил не нужен никому. Но в эпоху неправды, несвободы, неспокойствия, информационных перегрузок людям важна правда и теплота.
—
— Апрелевка умерла еще в середине
