Бывают же такие совпадения… Только взял в руки подаренный 600-страничный книжный том, только начал в предвкушении грядущего читательского счастья любовно перелистывать роскошно переизданные мемуары Габриэля Гарсиа Маркеса «Жить, чтобы рассказывать о жизни», как вдруг из привычного телевизионного бубнежа ухо выхватило несколько торопливых фраз… Лауреат Нобелевской премии по литературе… после лечения от коварного заболевания… провалы в памяти… писательским трудом больше заниматься не будет…
И дальше диктор с будничной простотой заговорил о талонах на техосмотр и еще о чем-то столь же судьбоносном и важном. Но почему вдруг от этой «проходной» новости о личной, казалось бы, драме колумбийского писателя у меня так остро и печально сжалось сердце?
Потому что Маркес для читающей России — больше, чем просто еще один замечательный зарубежный писатель. И не только потому, что он позволил себе однажды знаковую фразу: «Я всегда говорил и никогда не откажусь от своих слов, что самые интересные люди живут в России». Его повесть «Полковнику никто не пишет», романы «Сто лет одиночества» и «Осень патриарха», переведенные в нашей стране в самый пик глухого, серого застоя, сбивали с ног ошеломительной новизной, обжигающей, словно раскаленная вулканическая лава, феерической образностью. Они не имели ничего общего с унылым соцреализмом, тяготея к иному реализму, названному впоследствии «магическим». От его и впрямь магической, изобильной, цветастой, причудливой, перехлестывающей через край прозы у меня, помню, кружилась голова. И, думаю, не у одного меня, а у всего нашего поколения, столкнувшегося с доселе небывалой свободой творческого и личностного самовыражения…
Каждое новое его произведение книгочеи с тех пор ждали и смаковали, как драгоценное густое вино. И хоть последний по времени роман Маркеса «Вспоминая моих грустных шлюх», скорее, разочаровал его многочисленных поклонников, чем порадовал, но их сердца все равно согревала безумная надежда, что вот-вот жестом мага самый великий из ныне живущих писателей достанет из рукава новое, многолетне выстраданное, любовно выпестованное сочинение и скажет в нем что-то сущностное и главное о взявшем разгон новом веке, о Свободе, Революции, Диктатуре, Любви, о своей — и нашей с вами — жизни… И с этим новым знанием, открытым колумбийским мудрецом, нам станет легче жить. Теперь с подобными надеждами приходится распрощаться…
Думаю, виной этому обету молчания — вовсе не рак лимфы, побежденный 85-летним писателем на сегодняшний день, и не нарастающие пробелы в его фантастически избирательной и изобретательной памяти. Писатель еще как-то раньше с горечью признался, что «его покинула муза». И смиренно добавил: «С моим опытом мне не составило бы труда написать новый роман, но люди бы сразу поняли, что я не вложил в него сердца».
Вот оно в чем дело: болезни, возраст украли у писателя не только память, а ту всемирную сердечную отзывчивость, которой славилась великая русская литература и которую, возможно, сам того не ведая, унаследовал от нее Маркес. Человечество, как и во времена Достоевского и Толстого, по-прежнему нуждается в пророках и духовных поводырях. Эту миссию в литературе второй половины ХХ века выполнял колумбийский классик. После самоотречения Маркеса «свято место» внезапно стало вакантным. Но почитатели писателя оказались не столь коварны, как его изменчивая муза. Для них его читанные не по одному разу книги по-прежнему остаются тем таинственным, завораживающим и манящим космосом, в который хочется погружаться вновь и вновь, стоит только зацепиться глазом за любую написанную им фразу. Например, за эту: «Дождь лил четыре года одиннадцать месяцев и два дня»…
Для меня очевидно: Маркес уже навеки останется в истории мировой литературы, в читательских сердцах и умах. Даже если до живет до 120 лет и не напишет больше ни одной строчки…
