В Москве спектаклем молодого казахстанского режиссера Рустема Бегенова «Медея. Материал» на сцене Центра имени Мейерхольда завершилась программа традиционного фестиваля «Новый европейский театр» (NET). Смотр, уже второй год лишенный поддержки Министерства культуры РФ, заметно свернул свой внешний масштаб и роскошь гастрольной части, но не ослабил поиска новых форм и пространств для общения Театра с Публикой. Дюжина постановок из России, Италии, Франции, Великобритании, Израиля и других стран. Широкий диапазон жанров, от камерного спектакля-диалога до мистического многофигурного шоу на четырех этажах специально оборудованного здания, от ритуального действа в заброшенном депо до театрализованного странствия по одному из крупнейших московских вокзалов. Мастер-классы, клубная программа… Осмысление этого разнообразия еще предстоит осуществить, а пока – рассказ о работе, поставившей в программе NET точку. Или многоточие.
Спектакль алма-атинского объединения ORTA – это не только не традиционная драма, но даже не хореографическое, не пантомимическое действо. Надо ли говорить, что никакой Медеи, тем более Ясона мы не увидим. Здесь даже актеров в привычном смысле нет – 16 фигур (девушки из модельного агентства), кто в белом, кто в черном. Частицы «белого» и «черного» смыслов. «Белое» (царственное, начальственное) поначалу главенствует: этакие красавицы-пэри, синхронно встающие в шеренгу и поднимающие руку, как пятерочницы, знающие назубок дежурный ответ. «Черное» жмется по углам. Но это, по-видимому, от него, «черного», исходят слова несчастной кавказской женщины Медеи: «Вернуть тебе твоих детей, Ясон? Верни тогда мне брата…» Ритуальные перемещения групп. Ритуальные позы «хора». И голос – однотонное «потоковое вещание» огромного монолога, составляющего основу пьесы Хайнера Мюллера, по которой поставлен спектакль.
После микропаузы и затемнения в дополнение к речи слышимой на видеоэкране появляется речь читаемая: рассуждения о сути слова, о текучести смыслов в тысячелетней обкатке словесной гальки, о сохраняющейся несмотря ни на что тайной связи языков и цивилизаций через слова-ключи. В изящных и мудрых парадоксах узнается легендарная книга казахского поэта Олжаса Сулейменова «Аз и Я», три-четыре десятилетия назад произведшая переворот в представлениях о корнях славянской, тюркской и многих других культур. Еще один, после Еврипида и Мюллера, взгляд на столкновение-притирку-родство Востока и Запада.
Тем временем свету добавляется, и мы видим, что черного прибыло, а от белого остается лишь висящее посреди сцены платье, – очевидно, намек на отравленный свадебный наряд, которым Медея погубила свою соперницу-разлучницу.
В какой-то момент на головах у всех участниц закрепляются накладные белые овальные дощечки – табула раса вместо лица. Лица рисуются красной краской – разные, но одинаково карикатурные. Краска продолжает накладываться, и в конце концов все приходит к той же общей безликости, с какой начиналось, только уже не белоснежной, а кровавой. Фигуры приближаются к зрительским рядам и замирают, обратившись к залу красными овалами. Звучащий текст дробится на отдельные слова, те – на слоги, слоги – на звуки, которым в такт, будто клавиши пишущей машинки, кивают фигуры. Смысл «рассыпан», как набор крамольной книги в типографии. И от фоновой музыки, сопровождавшей представление, остались только мерные шорохи-позвякивания странных механизмов (камертоны, пружины, трубки), которые, возможно, одни сохранятся на земле, когда существование человечества, пройдя гигантский исторический цикл, полностью потеряет смысл. С громадного барабана сваливается длинный свиток бумаги, напоминающий нам, как все происходило и с чего пошло: бессмысленные буквы… слова… фразы… абзацы… заглавие Medea. Material… Heiner Muller. А обращенные к нам красные «безликие лица» будто говорят: теперь попробуйте построить из этого хаоса свои смыслы. Сделать из этого западно-восточного пластически-словесного этюда свои выводы. И может быть, вам повезет избежать судьбы Медеи и Ясона.
Или судьбы других людских союзов-сшибок, затеянных под дурманом страсти или, допустим, сиюминутной корысти, но всегда – без желания отвечать за будущее.
Например, нынешней судьбы Сирии, которой активная «помощь» с Запада и Севера пока не принесла желанного мира . Или – Европы, которую заполонили восточные беженцы.
Но это уже начались мои фантазии, которые не хочу навязывать. Другие зрители, выступившие на обсуждении спектакля, поняли послание молодого режиссера из Алма-Аты Рустема Бегенова совсем по-иному и по-разному. Что же до духовного вдохновителя юного казаха Бориса Юхананова, то он говорил о воплощенной в постановке идее конца театра и замене человеческого машинным – и много еще о чем, но смыслы этого спича остались для непосвященных вовсе таинственными, так что доверим их расшифровку проверенным последователями учителя…
В заключение замечу: многозначность и многоассоциативность спектакля еще не означает его совершенства. Я вполне пойму того придиру, который начнет выпытывать у режиссера: а почему именно дощечки? А зачем лейтмотив сэлфи, которые делают красавицы?..
Возможно, через какое-то время эти и другие вопросы задаст себе сам режиссер, посмотрев на свое творение по-новому. Но возможно, и не задаст, – а к недостижимому совершенству попробует приблизиться в своем следующем произведении. И это, наверное, самый правильный путь.
