Труд: Мария Александрова: «Я белая девочка и не танцую хип-хоп»

Главная Культура 06:07 17 Декабря 2010 3966

Мария Александрова: «Я белая девочка и не танцую хип-хоп»

Мария рассказала «Труду» о своей новой роли

Напечатать

— В «Петрушке» ведь есть прекрасная женская роль — Балерина.

— Да, но я решила рискнуть и попробовать себя в непривычном качестве. Как-то эта идея мелькнула в нашем разговоре с Андрисом Лиепой (балетмейстером, реконструировавшим спектакли Дягилевской антрепризы, в том числе «Петрушку». — «Труд»). И обоим понравилась. Кроме того, Петрушка как таковой не имеет отношения к собственно мужскому танцу. Ведь это кукла, существо бесполое, а мужская у него лишь одежда. А главное — это очень драматически наполненная роль, с огромным количеством подтекстов. Как никакой другой образ, он олицетворяет саму суть актерства. Зависимость актера от чужой воли. И порыв от этой зависимости освободиться. Конечно, кукла освободиться не может, поэтому Петрушка в конце гибнет. Точнее, гибнет его порыв, а кукла остается и даже грозит манипулирующему ею Чародею.

— Были прецеденты, чтобы эту роль танцевали женщины?

— Мы специально не нацеливались на первенство, но когда стали копать, получилось, что такого не было… А уже отталкиваясь от «Петрушки», решили поставить в афишу «Жар-птицу», которую я танцевала только в Париже и в далеких российских городах, но не в Москве. И «Болеро». Я такой человек — если что-то делать, то много и хорошо.

— Это проект Большого театра?

— Нет, это мой собственный проект, в котором мне помогла труппа Кремлевского балета.

— Можно сказать, что это в каком-то смысле ответ на бенефис другой звезды Большого — Светланы Захаровой, полгода назад тоже устроившей его в Кремле?

— У меня это абсолютно не бенефис — просто три спектакля, которые появилась возможность станцевать. Никакого другого повода, никакой даты. Исключительно стремление жить в профессии.

— Приходилось раньше танцевать не женские образы?

— Моя героиня в «Светлом ручье» переодевалась в мужчину. Но чисто мужских ролей не было.

— Видимо, скоро появится — вы же задумали балет «Чаплин» и даже инициировали конкурс среди студентов Московской консерватории на его написание.

— Да, появилась идея, и возник острый вопрос: откуда взять музыку? В разговоре с ректором Александром Соколовым неожиданно нашлось решение — у него же встречная проблема: молодые композиторы пишут в стол, не зная, куда обращаться со своей музыкой. И мы решили объединить наши усилия, объявили конкурс. Почему Чаплин? Потому что это, с одной стороны, история, с другой — уже не классика XIX века. Тема, на которую может откликнуться молодежь. Ну и Чаплин — это немое кино, что так близко бессловесному искусству балета. Хотя я до последнего не представляла, что может получиться. Это был шаг в полную неизвестность. Но вот уже подведены итоги первого тура, и я увидела столько для себя интересного! Столько талантливых новых авторов, чьи музыкальные номера позволили мне посмотреть на собственную профессию под совершенно другим углом зрения. Мы привыкли музыку воспринимать как данность, как сложенный кем-то в определенную форму материал. А тут видишь, как она рождается от такта к такту, от минуты к минуте. Как люди переписывали то или иное произведение, как менялся их взгляд на него.

— Много композиторов участвовало?

— На первом туре — десятки, из них отобрали троих, и теперь с огромным трудом (уровень работ очень высокий) выбираем того, кто будет писать дальше все произведение. Но и остальных терять не хочется. Надо будет их дальше растить.

— Поставите в Большом?

— Нет, это абсолютно моя инициатива, поддержанная только что созданным моим фондом и командой, которая к Большому не имеет никакого отношения.

— Сами будете хореографом?

— Однозначно нет. Балетмейстер уже выбран, но кто, говорить пока не буду.

— Могу вас спровоцировать и предположу, что это не Алексей Ратманский, экс-руководитель балета Большого театра, на которого вы жаловались в ваших интервью — якобы он недостаточно считается с индивидуальностью артиста.

— Не буду вам ничего говорить. Вы попытались получить ответ, а я вам его не дала. (Смеется.)

— Ну, это тоже ответ. В ваших интервью попадается и такая мысль: у вас много работы, но далеко не всегда той, какую хотелось.

— Неблагодарная тема и для меня, и для театра, где я работаю. Вы как умный человек, живущий в России, должны это понять.

— Честно говоря, при всем своем уме не понял ваш пассаж.

— У театра задача — открыться в срок осенью 2011 года. Все силы брошены на это, и глобальных творческих задач театр сейчас не ставит. Ведь на шесть лет его закрыли (хотя обещали на три). Это огромный срок, четверть карьеры балетного артиста. Сколько лучших лет и надежд потеряно, сколько желанный ролей на этой сцене не состоится уже никогда!

— Выходит, вы не все свои партии в равной степени любите?

— Нет, люблю все. Я могу долго сопротивляться и задавать себе вопрос, зачем мне эта роль нужна. Но если уж взялась, то пройду весь путь до конца. Любую партию я готовлю со стопроцентным КПД.

— О вашей Джульетте в балете Деклана Донеллана — Раду Поклитару пресса писала подчас весьма резко.

— Он получился не столько балетом, сколько пластической драмой. Очень сильно, на мой взгляд, его собрал своим драматическим видением режиссер Деклан Донеллан, но хореографический материал Раду Поклитару меня не очень устроил. Я понимала, что он даже не вторичный, а третичный, все это в мире давно видено-перевидено. Но для меня как артистки это был уникальный случай. Я ведь до этого существовала исключительно как классическая балерина. А здесь спектакль совершенно неклассический, против всех канонов, не на пальцах. Совсем не лиричный взгляд на Джульетту и всю эту историю. И я рискнула, потому что поняла: пройдут годы, и я себя спрошу — почему я это не сделала? И пожалею, и не прощу себе упущения. А теперь могу сказать, что ни капельки не жалею. Как актрисе спектакль мне очень много дал. Потому что Прокофьев остается Прокофьевым, Шекспир Шекспиром, и даже при отсутствии адекватной хореографии все равно нужно было существовать на сцене, оставаться Джульеттой и любить моего Ромео настолько, что без него моя жизнь теряла бы смысл.

— А если выйти за пределы ваших ролей, что из современного искусства радует?

— Честно говоря, очень мало что. Мир растерял красоту и гармонию после 1960-х. Тогда был последний всплеск чистых красок, лаконичных линий, сугубой женственности балерин и мужской брутальности танцовщиков. Потом оставалось уже все, что придумано, смешивать в различных вариантах. Появилось понятие «унисекс». Я не хочу сказать, что это однозначно плохо. Но когда стираются все грани и рамки, отчего-то становится скучно. Смотрите, какая сейчас свобода в визуальных искусствах — живописи, скульптуре. А много ли там интересных, красивых работ? Ведь настоящий авангард был связан с очень строгими рамками, формами, ограничениями… Нет, я нахожу спасение в прошлом, будь то литература, музыка или балет. Вот говорят: классический спектакль — слишком жесткая форма, оттого она лжива… Но это говорят те, кто не понимает, что гармония не может быть лжива. Просто в этой гармонии очень трудно жить. Гармоничных людей очень мало. Поэтому классический танец и остается одной из самых сложных для исполнения форм. В не очень красивом мире классический танец — чуть ли не единственный остаток той красоты, в которой еще может себя выразить совершенство человеческого тела и души. Даже зло в классическом танце прекрасно.

— За шесть лет без главной сцены Большого не возникало мысли перебраться на другую большую сцену? У вас, например, очень теплые взаимоотношения с Парижской оперой.

— Видите ли, дело не столько в размерах сцены, сколько в спектаклях, продукте. Я застала Большой театр еще со всем его прекрасным репертуаром. Выходить в таких спектаклях — истинное удовольствие. В этом смысле я Большим театром очень избалована. Конечно, нужно танцевать и в других местах, но чуть-чуть, в меру. Все-таки я выбрала этот театр, это мой сознательный шаг. Безусловно, являюсь его ярой поклонницей. Не дай бог жить в эпоху перемен, но нам выпала именно такая. Значит, надо учиться жить в ней и делать дело.

— Чем Большой по атмосфере отличается от Парижской оперы? Чем силен один театр и другой?

— Мне Париже повезло, я танцевала не в современной Опера Бастий, а только в историческом здании Опера Гарнье. Это великое счастье. Она напоминает ту, какой была наша основная сцена. И там и там на спектакле ты ловишь ангелов. Это сложно объяснить человеку, который сам не выходил на сцену. А что касается разницы школ — мне кажется, русские танцовщики более живые на сцене. Они более любовно относятся к духу, стилю спектакля. Очень красивые руки — не у всех, но у большинства.

— Под нашим балетом вы подразумеваете стиль Большого театра или Мариинского?

— Я вообще про русских танцовщиц. Большой и Мариинский отличаются друг от друга красками, кстати, и в буквальном смысле: Мариинский более пастельный (отделка зрительного зала нежно-бирюзовая), Большой более яркий и страстный (отделка красная). Но само соотношение рук, поворота головы, постановки корпуса, чему придается очень важное значение в русском театре, — это общее для Большого и Мариинского. В Европе люди очень четко работают ногами, но в целом исполнение классики немножко замороженное, схематичное. Это огромное различие, они сами его признают.

— А никогда не хотелось окунуться совершенно в другую музыку — в рок, рэп?

— Нет, это сложновато. Одна из основ балета — мелодия. В гораздо большей степени, чем схематичный ритм. Кстати, я это и молодым композиторам во время нашего конкурса говорю.

— Но ведь с рэпом как частью хип-хоп-культуры тесно связан брейк-данс.

— Хип-хоп мне не очень интересен творчески, брейком никогда не занималась. Это очень узкоспециализированный стиль, который в балете можно использовать ну раз, ну два. И потом — есть формы, которым нужно соответствовать. Хип-хоп — уличная культура черных кварталов Америки. А я все-таки белая девочка. (Смеется.)

— Вы владеете даром слова, красивы — не хотелось сделать телепроект, в котором вы бы рассказывали об искусстве танца?

— Нет, слова в большом количестве меня тяготят. И не все из своего внутреннего ларчика хочется раскрывать. Все же наша профессия молчалива. Но, например, в Новый год на канале «Культура» я буду говорить. О чем — включите, если интересно.

Напечатать

Культура 00:20 / 03 Апреля 2026 47273

Просто взять и заколотить Кижи

Почему горят шедевры деревянного зодчества Карелии?

Ирина Смирнова

Труд

Всем памятна трагедия с Успенской церковью в Кондопожском районе Карелии. Храм пережил годы гонений на церковь, войну, оккупацию, но выстоял. А в 2018 году жемчужина деревянного зодчества сгорела дотла. Как выяснилось,...