Для Александра Розенбаума окончание 2015 года совпало с выходом его нового альбома «Метафизика». И в канун праздников перед своим концертом известный музыкант, как мне показалось, довольно откровенно ответил на вопросы корреспондента «Труда».
- Александр Яковлевич! Кем вы всё-таки себя считаете? Бардом? Музыкантом? Автором? Певцом?
- Я не люблю, когда меня называют бардом, объясняя: бард – тот, кто сам сочиняет и сам поет. Тогда Леннона и Маккартни тоже можно считать бардами. Я на самом деле – профессиональный музыкант, и пишу музыку в разных жанрах. Вальс-бостон – это джазовая композиция. Казачья песня – фольклорная стилизация, и так далее. Когда меня очень достала «вокально-инструментальная культура» советского периода, я ушел в жанр той песни, которую можно было исполнять самому под гитару. И я никогда не забывал музыки, с которой начинал и которую люблю. Может быть потому, что я – один из немногих певцов, кто играет на музыкальных инструментах.
Сегодня я устал от огромного количества недомузыкальных поделок, от компьютеризации музыки. Многие - на одной и той же аранжировке, на одних и тех же вокальных тембрах. Да, есть, модная музыка. Против нее я ничего не имею. У каждого поколения своя модная музыка. Для моих родителей модная музыка – фокстрот и танго. У меня – шейки, твисты. Сегодня – рэп и кислота. Завтра пусть будет хоть ангидрид. Но для меня главное – живое творчество. Для меня в музыке мысль – это мелодия. А если песня – то еще и стихи. В начале моей карьеры, лично для меня, как и всего моего поколения было две главные темы: война и любовь. Но хороших песен о любви не может быть много, хотя это чувство известно каждому человеку. Если писать про любовь «дежурно», лишь потому, что так надо – хорошо не получится. Потому что надо свою душу вывернуть наизнанку, чтобы выражение этого чувства дошло до каждого человека. И каждая песня о любви должна иметь поэтическое и музыкальное обоснование.
- Что принципиально нового в этом альбоме? И как вообще вы меняетесь с годами?
- В своем новом альбоме я не являюсь новым Розенбаумом. Потому что новое – это всегда хорошо забытое старое. Мои вкусы не всегда совпадают со вкусами моих слушателей, но я их, слушателей, понимаю. Например, кто-то из них привык, когда «Вальс-бостон» поется под гитару, и другого варианта исполнения человек уже не признают. Хотя я ее создавал как джазовую композицию, и она прямо-таки «просилась» под аккомпанемент оркестра. Время идет, и многое меняется. Это не значит, что я подделываюсь под вкусы очередного молодого поколения. Но с годами ведь и я сам меняюсь. Для аналогии я часто привожу пример с футбольным мячом. До моего появления на свет во дворах играли тряпичными. В годы моего детства – кожаными, но со «злодейской» шнуровкой, которая больно била по голове. Теперь мячи делают из самых современных материалов. Но мысль футбольной игры всегда должна оставаться на высоте. В начале моей артистической карьеры я в основном пел под гитару. Но когда в 1982 я сел за рояль и старался играть довольно сложные, с точки зрения исполнения, произведения, многие слушатели «шугались» этого. Но потом привыкли, и порой даже спрашивали: а где рояль?
Похожая история и с моими стихами. Когда я начал их читать со сцены, многих это удивило. Кто-то пришел услышать «Гоп-стоп» … афганцы – «Черный тюльпан», девушки – «Ау-ау». А тут я им читаю нечто совсем из другого жанра. Я не люблю, когда писатели и артисты говорят: «надо воспитывать публику». Нет, воспитывать должны папа и мама – каждого из этой публики. А лично я хочу публику лишь приучать, что я не стою на месте.
- Вы изучаете — какова ваша аудитория, и как она меняется с годами?
- Сегодня в зале ¾ - люди до 35 лет, хотя я не пишу специально для молодых. Меня это безумно радует, как гражданина: ведь это – тяга к нашему родному языку, к нашим общим проблемам. Молодежь понимает, что в сфере музыки «конюшня» (то есть танцы) - хорошая вещь, но далеко не главная. Хотя на мои концерты и 80-летние приходят. Многие мои ровесники ушли — если не из своей жизни, то из моей аудитории. Да, кто-то – из разочарования во мне, но больше все-таки по другим причинам: ведь люди моего поколения слишком ограничены своими малыми доходами и большими заботами, а также здоровьем. Вообще раньше музыкантам во многом было проще. Ты записал в подвале песни на кассетку. Если они кому-то понравились, то через месяц их вся страна могла слушать. А в наше время не факт, что даже «Битлз» стали бы популярны без участия такого продюсера, как Эпстайн. Сейчас музыканты слишком сильно зависят от продюсеров, как художники – от галерейщиков. Для примера, я сейчас во всю стараюсь использовать в графическом оформлении моих альбомов и концертов работы замечательного (правда, я не профессиональный критик в этом жанре) художника Константина Дверина, с которым я когда-то познакомился в его тесной квартирке в обшарпаном доме в Новокузнецке. Я сам выбрал его картины, и они создают очень приличную атмосферу моему альбому.
- В какой мере вы в этом альбоме использовали материалы прошлых лет?
- Человек впитывает многое. Но плохо, что некоторые современники списывают у предшественников целыми листами. Сколько раз я сам слышал свои темы у других музыкантов – до ноты! Уважаемые же мной музыканты действуют совсем по-другому. Наоборот, если в написанной им вещи они сами вдруг заметят пару тактов, похожих на Юрай Хип или другую любимую группу их молодости, они много сил потратят на то, чтобы заменить эту строчку совершенно другой. Да, интонации разной музыки я сам использую в своих вещах. Если, например, мне понравится армянская музыка, я через какое-то время для аранжировки какой-то своей песни могу пригласить и мастера игры на дудуке ...В моих новых песнях вы, конечно, не услышите каких-то слизанных вещей, плагиата, компиляций. Но можно уловить интонации Пинк Флойд, Джетро Талл, другой музыки 1970-х, на которой мое поколение выросло.
Александр Розенбаум пишет новогодние пожелания «Труду» на своем альбоме
- Но в предыдущем вопросе я подразумевал использование не чужих материалов, а ваших же, но давно придуманных...
- Да, с возрастом мы становимся мудрее, во всяком случае, мне так кажется. И профессиональнее. Много композиций, давно мною сочиненных, не пошли в жизнь потому, что тогда казались мне примитивными. Я всегда образно мыслил, но когда-то рифма или другие профессиональные вещи могли сильно хромать. Так что какие-то удачные находки, образы непроизвольно или специально я оттуда, из своего прошлого достаю и сейчас использую. Вообще многие композиции, которые я исполнял в начале карьеры, если бы сейчас, с нынешними возможностями, переработать – они стали бы
- Розенбаум в своих песнях и в интервью — два разных человека?
- Перед журналистами я стараюсь быть точным. Но не раскрываю душу – это я делаю в своих песнях. Но при этом, конечно, и в своих песнях я не полностью соответствую своим идеалам. Я – не Иисус Христос. Да, человек выстраивает некий идеальный - с его точки зрения - манекен, и заполняет его по мере своих сил. Далеко не всем удается это сделать. А когда тебе это удастся, то тебя уже Бог забирает на небеса – в виде ангела, и ты на эту землю уже не возвращаешься.
- Для вас выступление на сцене, все-таки работа, или праздник?
- Из тех, кого я знаю на нашей эстраде, звезд много. А настоящих артистов – значительно меньше. И для настоящего артиста возможность выходить на сцену – уже само по себе является большим счастьем. С другой стороны: это дома можно расслабившись, играть на рояле или петь под гитару. А работать на сцене – тяжелейший труд. Вышел на публику – отдай ей всего себя. Не надо никому ничего дарить. Особенно, если публика деньги заплатила. Ты должен выйти и отдать себя всего без остатка, даже вывернуть себя на изнанку. Люди хорошо чувствуют – отдаешь ли ты себя полностью, или работаешь в пол-силы.
После разговора с корреспондентом «Труда» Розенбаум тряхнул стариной на сцене
- В какой мере еще ощущаете себя врачом?
- Я не ушел из медицины насовсем. Я просто стою немножко в стороне. Мои старые друзья продолжают работать врачами, и я с ними общаюсь. Даже скажу больше. Вот сейчас мы с вами пришли сюда в концертный зал. Но я здесь – гость. Я не знаю: где тут включается свет на сцене, где механизмы, поднимающие занавес, где костюмерная и бутафорная. А когда прихожу в больницу или поликлинику ... нет, там хозяин не я, а главврач. Но я даже не глазами, а с помощью ноздрей и интуиции могу там найти рентгенологию, операционную, и, конечно, туалет. Знаю – где искать шовный материал в перевязочной. Это – мой дом. Бывших медиков не бывает.
- Сейчас для многих артистов все более актуальной становится тема благотворительности...
- Моя благотворительность всегда конкретная. Я не люблю переводить деньги на какие-то счета. У меня всяких благодарностей – даже в документальном виде, в виде грамот и прочих бумаг – целый ящик. Но еще с советских времена самой подходящей формой считаю такую: например, даю концерт в воинской части или на каком-то крупном производстве. Собираю все деньги, вырученные от продажи билетов. И после концерта вручаю главе профкома или замполиту, с пожеланием: купите телевизор для этого же клуба. Конкретная форма – наилучшая. Если делаю благотворительность для больницы, я никогда не перечисляю туда деньги, а звоню главврачу и спрашиваю: что нужно. Обычно отвечают: перевязочные материалы, системы для переливания крови, сто доз инсулина. Я со своими помощниками всё это покупаю и адресно передаю. И я уверен: всё дошло до людей, нуждающихся в этом. А что касается конкретно нового альбома ...Пока рано говорить об этом. Сначала что надо затраты на выпуск отбить. Ведь даже на Западе музыканты имеют проблемы с пиратством и авторскими правами. Еще не известно – сможем ли вернуть затраты на выпуск этого альбома.
- С возрастом изменяется ваше восприятие новогодних праздников?
- Новый год – праздник семейный. Семья являлась для меня счастьем в полноценном виде тогда, когда были живы мама, папа, брат, бабушка, дедушка. А дети, внуки, и даже супруги – они могут от тебя уходить на время или даже навсегда. Для меня же семья, действительно, соответствует советскому термину «ячейка общества». Так что Новый год в моей юности был праздником более радостным и долгожданным, чем сейчас. В одну и ту же реку войти невозможно. Но я и сейчас помню то чувство ожидание новогодних мандаринов и сырокопченой колбасы, которые мы не могли себе позволять круглый год. Ожидание праздничного «Огонька» по телевизору. А сегодня же для меня включать телевизор – смерти подобно: до того неприятные вещи там показывают! И еще. Раньше для меня Новый год всегда ассоциировался с обилием снега. А недавно – неделю назад – я летел из северной вроде бы Перми в Москву, и я снега не видел. Всё внизу зелено, как будто лечу не в декабре. Или в декабре, но над южной Францией.. И все же, я поздравляю всех моих слушателей! А читателям «Труда» от всей души желаю удачи и добра. Чтобы в 2016 году мы не болели, и чтобы был мир на Земле.
