«Паспорт, паспорт возьми, — волновалась подружка-зумерша, решившая стать моим гидом по московским барам, — без паспорта в бар не пускают!» Это, говорю, тебя не пускают, а по мне, увы, видно, что не 16 лет, при Брежневе родилась. Но охранники глядели так сурово, что мне пришлось открыть в телефоне «Госуслуги» и доказать свое право смешаться с подвыпившей танцующей толпой.
Однако очень скоро выяснилось, что у моего возраста свои преимущества. Оказывается, 40-летняя публика сейчас — приманка для 20-летних, а не наоборот. Мой гид-волонтер быстро растолковала, что выросшие в цифровом мире зумеры охотно общаются с бумерами, потому что в их понимании мы — очевидцы реальной жизни, которую сегодня надо искать днем с огнем. Прожитая нами реальность, с живыми концертами Надежды Кадышевой и детским фильмом «Гостья из будущего», кажется им заманчивее, чем цифровые аранжировки и голосовая «Алиса».
Это уже стало мемом: в школе мы жевали гудрон и выжили, но они-то его не пробовали! Они сразу в интернете прочли, что не надо гудрон жевать. Сейчас, если вдуматься, нет необходимости набивать собственные шишки, ИИ тебе быстро расскажет, что и как лучше сделать. Но при этом он не дает опыта проживания, а это, оказывается, тоже важно, важнее результата. И да, мы странные, но герои, поскольку успели реально пожить.
В полуподвальной тесноте в такт музыке двигалось племя младое незнакомое, но как-то без огня. Никто не лез на барную стойку и не лапал чужих девчонок. «Какая скука, — подумалось мне, — вот были люди в наши время!»
Минуты бежали, кружок зумеров вокруг меня становился теснее, но вместо «грязных танцев» молодые люди заводили разговоры. «Понимаешь, — объяснял мне один, — я с Дальнего Востока, все здесь не так, как у нас, не могу привыкнуть, а обсудить не с кем. Я и ребят-то, с которыми пришел, толком не знаю, мы только в чатах и общались, впервые сегодня развиртуализировались».
Остальные тоже начали танцевать поближе. «Я этнограф, мне 24», — попытался докричаться до меня еще один зумер. С ним в танце мы обсудили такие материи, как понятие смерти в индуизме и евреи, перешедшие в православие. Последняя тема так разожгла интерес моего визави, что мы даже вышли на улицу, где потише. Но тут разговор свернул в сторону. «У меня секса уже четыре года не было», — вдруг признался парень. — «Так полный же бар девушек на любой вкус». «Я не могу вступать во внебрачные отношения, потому что состою в секте!» — вдруг выдал он.
От греха подальше я снова улизнула вглубь бара, где разговоры заглушала громкая музыка, но не тут-то было! Сектант достал смартфон и стал быстро-быстро печатать текст, показывая мне экран и попутно открывая в интернете фотографии, рассказывающие о его секте. Ответила, что не вижу без очков, но точно знаю, что секс лучше секты...
Через пару часов пребывания в баре я поняла, что люди приходят сюда не за танцами и выпивкой, как было в далекие олдскульные времена, а за общением с реальными людьми. Удаленка, рабочие чаты, соцсети, онлайн-банкинги, маркетплейсы — мы выпали из реальности в пространство, где нет ни одного живого человека. А поговорить-то хочется! И не с ботом или с «умной» колонкой, а с реально существующими людьми. Считайте это рудиментом, но заманчивый цифровой мир оказался неуютным уже для первого же полностью погрузившегося в него поколения. Им некомфортно в нем жить, возник дефицит вербального общения.
В попытке напомнить, что человек — существо социальное, я поговорила с сотрудником «Моспроекта», с преподавателем «Вышки», с предпринимателями из Нижнего Новгорода и даже с цыганом, занимающимся недвижимостью. Это было свежо — цыгане и недвижимость, я-то считала, что они народ кочевой. Надо, думаю, такой парадокс с этнографом обсудить, но тот, забившись в угол, переписывался в мессенджере с невестой из той же секты, живущей на другом континенте.
Шел пятый год их виртуальной любви...
