Он не перестает поражать творческой активностью. Помимо регулярно выпускаемых увлекательных детективных романов много лет работает над циклом книг «История Российского государства». Не так давно в издательстве «АСТ» вышел очередной, уже восьмой том, следом за которым писатель выпустил и роман «Дорога в Китеж», приуроченный к историческому исследованию. А на рабочем столе Григория Шалвовича уже новые рукописи:
— Начиная с 2013-го, когда стартовал ваш исторический цикл, вы работаете в жестком ритме: том в год! Что подвигло замахнуться на такую глыбу?
— Отчасти я следую примеру беллетриста Карамзина, решившего написать курс истории России со всей увлекательностью, свойственной беллетристике. У него получилось, и именно Николаю Михайловичу выпало ввести в российском обществе моду на историческое чтение. Я, конечно, на славу нового Карамзина не претендую, но все же считаю, что историей у нас народ интересуется недостаточно. Была и другая задача — личная. Хочется все же разобраться, почему российская история складывается так трудно, конфликтно и никак не приведет народ к благоденствию. Для этого я решил проследить ее от истоков, отделяя правду от мифов.
— Какой эпохе посвящен восьмой том?
— Второй половине XIX века — правлению Александра II и Александра III. Это уже близко к нам — время, повлиявшее на то, что происходит сейчас. Полтора с лишним века Россия ходит по заколдованному кругу, не в состоянии определить, где баланс между свободой и стабильностью. Во времена Александра II начались демократические реформы, и страна вскоре стала захлебываться от кислорода либерализма. Оказалось, она в своем развитии к этому не готова — и власть включила задний ход. Возникла еще большая социальная напряженность, что в итоге привело к революции. Нечто подобное в нашей истории повторялось не раз. И перебор с консерватизмом тоже плох, поскольку ведет к исчезновению конкуренции, замедлению развития, отставанию от передовых стран. Чрезмерная государственная опека выливается в полицейский произвол и злоупотребления, примеры которых мы сегодня видим повседневно.
Меня упрекают, будто я смакую поражения и несчастья отечества. Это не так! Я лишь хочу обратить внимание на те уроки истории, которые страной не выучены. Неудачи надо анализировать с особой тщательностью. Вместо этого нам на официальном уровне внушают, будто история — идеологическая дисциплина, призванная создавать положительный имидж страны. Опасное, тупиковое заблуждение. Каждого чиновника или депутата я бы заставил сдавать экзамен по истории, ибо человек, не знающий ее, не может управлять государством и писать законы.
— С какими источниками вы работаете?
— Мне важны документы, дневники, мемуары, письма той эпохи, в которую погружаешься. Каждый из авторов субъективен, но ничего достовернее нет. Если долго читать мемуариста, начинаешь его чувствовать, понимать, где он откровенен, а где лукавит. Так, «дедушке русской индустриализации» Сергею Витте, по моему убеждению, веры мало, поскольку вся логика его воспоминаний сводится к тому, что он чрезвычайно умен, все же остальные — дураки. А читаешь мемуары Коковцова, министра финансов в начале ХХ века, председателя Совета министров Российской империи — и видишь, что хоть человек он скучный, но к вранью не склонный. Вот так, сравнивая полученные свидетельства, проясняешь картину.
— А зачем каждый том истории сопровождать выходом романа?
— Историческое исследование лишено эмоций, но я-то эти эмоции испытываю, хочется их передать читателю. Только что вышедший роман «Дорога в Китеж» — про образ идеальной, не видимой простому глазу России. Но различные социальные визионеры утверждают, что видят и даже готовы ради достижения цели жертвовать собой и другими. В каком-то смысле «Дорога в Китеж» — отдаленный ремейк «Трех мушкетеров»: несколько друзей, взрослея, расходятся идеологически. Мой Арамис становится государственником, Атос — либералом, Портос — революционером: Никого я не осуждаю, всех люблю, но и показываю, как прекрасные люди с прекрасными намерениями, ослепленные иллюзиями и враждой ко всякому, кто мыслит иначе, на пути к заветному Китежу спихивают страну в пропасть.
— Согласно теории французского литературоведа и философа Ролана Барта, современный писатель не автор, а лишь инструмент, посредством которого судьба создает свою книгу. Вы тоже так считаете?
— Когда начинал писать, конечно, считал себя творцом описываемого мира. Но постепенно все сильнее ощущал, что писательский талант — слушать и слышать. Композитор не столько пишет музыку, сколько улавливает существующую где-то в пространстве мелодию. Так и мне представляется, что в мире тонких энергий уже существует замечательная история, надо лишь расслышать ее и не испортить. Увы, всякий раз остается ощущение, будто что-то я недослышал, и роман на бумаге получался не таким прекрасным, каким существовал в моей голове до начала работы.
Кстати, я сейчас заканчиваю книгу о том, как пишется проза, — делюсь правилами и трюками, которые открыл для себя. Одно из правил: достигнув успеха, нельзя штамповать уже пройденное — даже если этого от тебя требуют читатели и издатели.
— Прежде вы переводили с японского, даже получили за это несколько премий. Но сейчас, кажется, охладели к такому роду деятельности?
— В какой-то момент меня начали раздражать чужие тексты. Ловил себя на мысли: «Нет, этой фразы я бы не написал ни за что!» или «Ну хватит разжевывать, я уже все понял». Нет, интереснее не чужие тексты переписывать, а свои создавать.
— Правда ли, что «акунин» по-японски — «злодей»?
— Да, задумывая историю с Фандориным, я хотел создать галерею отрицательных персонажей. Признаться, они меня интересовали больше, чем сам герой. Интересно не очевидное зло разоблачать, а выяснять, где оно притаилось. В «Азазеле» дама хотела построить рай на земле — и что же она при этом натворила! А герой «Турецкого гамбита» Анвар Эфенди — идеалист, патриот, но результаты его деятельности благими никак не назовешь. Уточню: кроме аватара «Акунин» у меня есть и другие писательские маски, в которых я фигурирую под именами Анатолий Брусникин и даже Анна Борисова.
— Зачем это нужно?
— Существует опасность надоесть самому себе. После прочтения нескольких твоих книг у читателя формируются определенные ожидания. Ты как бы очертил круг правил игры, а если через какое-то время вздумал их поменять, публика недовольна: «Э, мы так не договаривались!». Так и появился мой проект «Авторы», где я выдумал двух персонажей и стал писать от их имени. Поначалу никто не знал, что это я. И это дало мне чувство обновления и свободы. Нечто подобное было у японцев в Средние века: человек, прошедший испытания и почувствовавший, что внутренне изменился, брал себе другое имя.
— Если бы была возможность вернуться в прошлое, что бы вы изменили в своей жизни?
— Да зачем? Что было, то было, я не любитель альтернативной истории. Ну, разве что подправил бы частности. Например, не держался бы таким охламоном в институте, а добросовестно учился тому, чему меня пытались там научить. Жизнь слишком коротка, чтобы упускать из нее даже несколько лет.
