Взять интервью у итальянско-русского дирижера Олега Каэтани было моей мыслью с того самого момента, когда я впервые познакомился с его игрой. Это случилось не в России и не в Италии, а, как ни странно, в Финляндии, где, попав на спектакль «Леди Макбет Мценского уезда» в Национальной опере, я неожиданно услышал по-настоящему страстного и совершенно русского Шостаковича. А когда прочел биографию Каэтани и узнал, сколько им сделано для продвижения классической, в первую очередь русской музыки, а также какие у него уникальные родовые корни — украинско-русские со стороны отца, великого дирижера Игоря Маркевича, и древнейшие итальянские со стороны матери, в чьем генеалогическом древе есть даже римские папы — понял, что представить его читателям мой долг. Как и долг журналиста — разобраться, почему исполнитель такого уровня, да еще и воспитанник нашей дирижерской школы, почти не востребован в самой России.
— Олег, вы наконец, после длительного перерыва, приезжаете с концертом в Москву, где 20 ноября продирижируете финальной программой популярного у нас фестиваля виолончельной музыки Vivacello.
— Это заслуга моей жены Сюзанны — она импресарио, много работает с русскими музыкантами, певцами, режиссерами. В том числе с виолончелистом Борисом Андриановым, автором идеи Vivacello. Он и выбирал программу — совместно с солистом вечера, немецким виолончелистом Альбаном Герхардтом, карьера которого сейчас стремительно развивается, мы с ним уже имеем успешный опыт совместных выступлений, но в Москве он дебютант. С радостью продирижирую все три произведения, которые очень люблю — Виолончельный концерт Шумана, Симфонию-концерт Сергея Прокофьева и Концерт для виолончели с оркестром его внука Габриэля. Кстати, в последнем случае дебютант — уже я: зная многие великолепные произведения Габриэля — концерты для ударных, саксофона, скрипки, — я до сих пор его музыку не играл.
— Слышится вам что-то общее в творческом почерке обоих Прокофьевых?
— Почти ничего. У Габриэля свой, очень интересный путь в музыке. Он ведь начал как диджей, сочинял небольшие пьески, друзья сказали: ты талантлив, учись композиции. И он, пройдя курс Королевской академии музыки, вырос в серьезного композитора. Я очень его люблю и как музыканта, и как чудесного доброго человека. Одного не понимаю — как он, влюбленный во все русское (у него и его жены-африканки все дети носят русские имена), до сих пор не выучил русский язык.
— Говорят, такова была позиция его отца, художника Олега Прокофьева, с 1971 года жившего в Англии, считавшего возвращение на родину невозможным и оттого не грузившего сына лишними занятиями.
— Да нет, боюсь, все проще: обыкновенная русская лень... Но вы знаете, образ отца воссоздан в его Виолончельном концерте, вторая часть которого, очень красивая и печальная, имеет подзаголовок In memoriam — «Памяти». Объясняя настроение этой музыки, Габриэль прислал мне фото Олега, тогда мальчика, растерянно сидящего в комнате, где царит полный разгром: его маму, первую жену Сергея Прокофьева испанскую певицу Лину Люберу-Прокофьеву, только что арестовали чекисты, в доме прошел обыск. Лину затем сослали в лагеря и реабилитировали только в 1956 году.
— А как в вашу собственную жизнь вошла русская музыка?
— В первую очередь благодаря моему отцу. Разыщите его запись всех симфоний Чайковского, сделанную с Лондонским симфоническим оркестром в начале 1960-х годов. Если Четвертую, Пятую и Шестую многие играют хорошо — например, Мравинский или Светланов, то первые три не дались так больше никому. Он прекрасно играл и Классическую симфонию Прокофьева, его же сюиту из балета «Стальной скок», Первую симфонию и Первый виолончельный концерт Шостаковича. В Ковент-Гардене дирижировал «Золотого петушка» Римского-Корсакова, прокофьевскую «Любовь к трем апельсинам». Сделал потрясающую запись «Жизни за царя» Глинки с Борисом Христовым, Терезой Штих-Рендалл, Николаем Геддой...
— Кем вы себя ощущаете — с вашими уникальными родовыми корнями, где с одной стороны малороссийские историки и фольклористы, с другой — римские папы?
— Я себя чувствую русским. Бабушка Зоя Ивановна была дочерью знаменитого художника-передвижника Ивана Похитонова. Я часто приезжал к ней в Париж, но, к сожалению, в их доме еще с петербургских времен было принято разговаривать по-французски. Но свой долг перед Россией ее потомки выполнили! Поскольку Похитонов с конца XIX века жил в Бельгии, а потом его родные уехали в Южную Америку, довольно много похитоновских произведений осталось там. Мой отец купил 40 картин этого живописца, после папиной смерти они оказались разделены между четырьмя его детьми, и я из доставшихся мне 10 картин пять подарил Русскому музею в Петербурге.
— А дома у вас на каком языке говорили?
— На французском. Когда я, выучив в Советском Союзе русский, начал говорить на нем с папой, ему это было очень приятно... У нас в Московской консерватории были гениальные преподаватели, ну и среда сыграла роль, моим соседом в общежитии на Малой Грузинской был русский студент... Два года я проучился в классе дирижера Кирилла Кондрашина. Замечательный специалист, особенно по музыке Рахманинова — послушайте его записи «Колоколов», «Симфонических танцев»... Но у нас не сложились отношения: ему казалось неправильным все, чему меня научил отец. И после двух лет занятий мне пришлось уйти из дирижерского класса в музыковедческий, год я занимался у Надежды Николаевой...
— ...Великолепного знатока немецкой музыки, помню ее лекции по Вагнеру!
— Но отец очень верил в меня и сказал: в Ленинграде есть отличный преподаватель Илья Мусин, попробуй попасть к нему. Я разыскал Илью Александровича, ему польстило, что к нему обращаются по рекомендации самого Игоря Маркевича — и началась наша черновая работа над жестом, ритмом, ауфтактом... Сперва даже не над партитурами, а над фортепианными сонатами Бетховена. Потом — над симфониями Гайдна, Бетховена, Брамса. А потом — конкурс Радио Италии в Турине и первая премия! И ангажемент на концерт, в котором я изъявил желание играть не больше не меньше — Седьмую симфонию Шостаковича. Сыграл ее наизусть! Конечно, в подготовке очень помог Илья Александрович, он ведь был одним из первых исполнителей этой симфонии, сыграл ее еще в годы войны, сразу за Самосудом, Элиасбергом, Мравинским.
Я вернулся в Ленинград, продирижировал в оперной студии консерватории «Евгения Онегина»... Но тут мой отец стал настаивать на необходимости дополнения моего русского опыта немецким. Я возражал: мне интересно в Ленинграде, я каждый день хожу в Кировский театр, наблюдаю, как мой старший товарищ по классу Мусина Валерий Гергиев ставит свою первую вагнеровскую оперу — «Лоэнгрин»... До сих пор считаю свой тогдашний отъезд в Германию ошибкой. Правда, в Западном Берлине мне удалось получить третью премию на Караяновском конкурсе, где вторую завоевали Александр Алексеев и Игорь Головчин, а первую не присудили никому. Но, сменив затем несколько немецких городов и оперных театров, я не получил того опыта, который, думаю, приобрел бы в России.
.jpg)
В классе народного артиста СССР Кирилла Кондрашина под сенью портрета знаменитого советского музыковеда Болеслава Яворского
— Зато, став главным дирижером Мельбурнского симфонического оркестра, вы повторили достижение вашего отца и записали все симфонии Чайковского, открыв австралийцам подлинное богатство симфонической музыки Петра Ильича.
— Это удивительно, но работавший там в 1950-х годах выдающийся русский дирижер Николай — Малько (кстати, учитель Мусина) играл опять же только последние три симфонии. Думаю, что мы стали первыми исполнителями Первой, Второй и Третьей на Австралийском континенте. Австралийцы любят английскую музыку — Элгара, Воан-Уильямса, Уолтона... Англия для них, уже больше века формально от нее не зависящих — глубоко почитаемая метрополия. К Чайковскому относятся тепло, но не могут освободиться от невесть кем установленных стереотипов его трактовки. Сколько раз, например, по поводу Пятой симфонии я им говорил: здесь резкий переход, как смена картины в балете — был кордебалет, стало па-де-де. Они не понимают, делают манерное замедление. Спрашиваю двух скрипачек, итальянок по происхождению: как же так, мы ведь с вами неделю назад обо всем договорились... Они смеются: понимаете, маэстро, мы после репетиции идем на пляж, купаемся, обедаем — и забываем все, что вы нам говорили... Вот такая очень благополучная, спортивная жизнь. Австралия — чудесная страна, но серьезному музыканту после двух-трех лет работы там надо уезжать.
— И вы перебрались в кровно близкую вам Италию, где с миланским Оркестром Верди записали уже все симфонии Шостаковича. Наверное, для итальянцев они так же далеки, как Чайковской для австралийцев?
— Не равняйте Италию с Австралией, это страна с тысячелетними традициями создания и изучения музыки. В частности, есть очень объективная книга музыковеда, директора издательского отдела театра «Ла Скала» Франко Пульчини о Шостаковиче. Трудности, конечно, были, но другого рода, касающиеся окраски звука. Вообще в мире оркестры звучат примерно одинаково — будь то Германия, Франция, Голландия, Скандинавия... Лишь три страны выделяются: это Италия, Австрия (точнее, Вена) и Россия. В Вене даже валторны и гобои строят особенные, не такие, как в остальном мире. В Италии же оркестровый звук очень светлый, что идет прежде всего от практики оперных оркестров. В России — наоборот, темный, плотный, особенно у медных духовых. Итальянские духовики — несравненные виртуозы, особенно те, что приезжают с Юга, где очень любят духовую музыку, там духовые оркестры играют сложнейшие партитуры — даже «Жар-Птицу» и «Петрушку» Стравинского. В «Ла Скала» первый валторнист и первый трубач — с Сицилии, это сразу слышно по их мастерству... Но когда речь заходит о Шостаковиче, этот стиль приходилось менять. Точно так же — просить струнных играть не частью смычка, как привычно в Италии, а полным смычком, как это делают в России. Даже сами медные инструменты я попросил сменить с американских на немецкие, более подходящие русской музыке... Кстати, сейчас в итальянских оркестрах стало правилом — держать для немецких и русских партитур особые инструменты, не те, что для всей остальной музыки. Возможно, к установлению этой традиции причастен и я.
.jpg)
Двое из предшественников римского папы Бенедикта XVI, пришедшего на концерт Олега в 2008 году, носили фамилию Каэтани: Джованни (Геласий II) и Бенедетто (Бонифаций VIII)
— Но в конце концов вы осели в Англии...
— Здесь тоже великолепная оркестровая культура. Медные духовые, особенно валторнисты — просто аристократы звука. Струнные очень точны по интонации, хотя звук тонковат, для французской музыки сойдет, а вот Вагнера, Брукнера или Шостаковича таким не сыграешь. Но главное, чем привлекла эта страна — это самая старая демократия мира. В Италии, Германии, Франции после Второй мировой войны демократические установления пришлось, можно сказать, импровизировать. А здесь их культивировали восемь веков. Когда на заработанные в Австралии деньги я решил купить дом в Лондоне, то позвонил: нужно явиться и заполнить какие-то бумаги? Мне ответили: нет-нет, нам достаточно телефонного разговора... Люди доверяют государству. Чего не скажешь про Германию, тем более Италию, где всегда есть вероятность, что тебя обманут, допустим, при начислении налогов.
— Какие творческие планы связывают вас с Россией, русской музыкой?
— В этом сезоне есть план поставить «Пиковую даму» в Висбадене, с хорошей русской певицей в партии Лизы, с прекрасным немецким режиссером Уве Лауфенбергом, мы с ним уже делали «Лукрецию Борджиа» в Марселе. Но что касается самой России — к сожалению, так сложилось, что лишь через 25 лет после окончания консерватории я снова смог вновь выступить у вас: тогда оркестр Владимира Федосеева потрясающе сыграл Вторую симфонию Бородина. Помню и программу музыки Чайковского с другим выдающимся коллективом — Госоркестром имени Светланова: Второй концерт с пианистом Борисом Березовским и Шестая симфония. Прочнее, чем с Москвой, у меня связи с Петербургом: очень ценю нашу дружбу с Валерием Гергиевым и, случалось, дирижировал в Мариинском театре по его приглашениям «Тоску» и «Турандот» Пуччини, «Норму» Беллини, «Узника» Даллапикколы, Третью симфонию Рахманинова... Однажды меня позвал на «Макбета» в Большой театр тогдашний его главный дирижер Александр Ведерников, но я был занят, потом Александра что-то отвлекло, а сейчас, я знаю, его, к сожалению, нет в живых... Я бы с удовольствие поставил на русской сцене что-то из опер итальянского веризма. Это огромный репертуар, у вас из него идут только «Паяцы» Леонкавалло и «Сельская честь» Масканьи. А есть, например, и прекрасный композитор Итало Монтемецци, автор «Любви трех королей» и других замечательных опер.
.jpg)
Олег Игоревич Каэтани — потомок древнейших родов Европы, человек, устремленный в будущее
— Я слыхал, что сильным композитором был и ваш отец, однако его музыка совершенно не известна в России.
— Я много его дирижировал — балет «Икар», Партиту для фортепиано с оркестром... Вы правы, отец — гениальный композитор, и его должны знать на родине. Мечтаю исполнить кантату для сопрано с оркестром «Прекрасный Лоренцо» на слова Лоренцо Медичи.
— Какую музыку любят ваши дочки?
— Олимпия, которой в декабре исполнится 29 лет, с удовольствием ходит в оперу и на концерты, хорошо играет на рояле, но музыка — не дело ее жизни. Лауре 16, она еще школьница, очень увлечена эстрадным пением, мне бы хотелось, чтобы она немного позанималась и оперным вокалом. Средняя Лейли — самая музыкальная из всех, приходит на все мои концерты и спектакли.
— Их интересует Россия?
— Конечно, они прямо говорят: мы — русские. Правда, в России до сих пор побывала только Олимпия. Если будущим летом состоится мой приезд на петербургский фестиваль «Звезды белых ночей», то хочу взять машину и съездить с семьей на юг России, который совсем не знаю. В том числе попасть в Краснодар — это же родина Анны Нетребко!
— Какие реликвии в вашем доме напоминают о знаменитых предках?
— Есть 5-томная история Украины, написанная и изданная в Москве в середине XIX века Николаем Маркевичем. Есть мебель из его имения в Туровке под Полтавой, но сделанная уже позже, для моих бабушки и дедушки, когда они женились, мне ее подарил брат отца дядя Дмитрий.
Очень важными людьми были и итальянские предки. Прапрадед исследовал творчество Данте. Его сын Онорато, мэр Рима, открыл ворота римского гетто, заявив, что евреи имеют право жить там, где хотят. Из его пятерых детей старший сын Леоне — востоковед, первым перевел Коран на итальянский; Роффредо — композитор, ученик Листа, автор известной оперы «Город солнца»; Джованелла — египтолог; Джеласио — автор 7-томной истории родя Каэтани; наконец Микеланджело Каэтани, спортсмен, и его жена из рода Антинори — родители моей мамы Донны Топации. Будучи последней из рода, у кого среди детей был мальчик, она воспользовалась правом, узаконенным королем Виктором Эммануилом II: передать сыну свою фамилию, чтобы род не угас. Вот почему я — Каэтани, а не Маркевич, хотя, как понимаете, папу люблю не меньше, чем маму.
— Но у вас самого — только дочки!
— Зато у них могут родиться мальчики, не так ли?
